Вторая часть романа «Прощай, полуостров!» раскрывает личность Дарины. Каково это быть дочерью главаря преступной группировки и как расти среди безликих охранников? Возможно ли стать цельной личностью и не потерять себя, когда за тебя все решает деспотичный отец? И можно ли искренне кого-то полюбить, когда вокруг только жестокость и кажется, что места для любви просто нет в мире денег и власти?

Перейти к первой книге романа

  • Google Books Link

Прощай, полуостров!

Книга вторая

Дарина

Часть 1

Глава 1

— Здравствуй, Дарина. Рада тебя видеть.

Невысокая темноволосая женщина заглянула в глаза Дары и увидела то же что и всегда — пустоту. Девочка молчала и смотрела куда-то в сторону, за плечо сидевшей напротив женщины. Казалось, что она всеми силами пытается не встретиться с ней взглядом, и было непонятно, слышит она приветствие или нет.

— Мне бы очень хотелось узнать, чем ты вчера занималась. Не расскажешь? Как прошел день?

Девочка молчала, но женщина, вглядываясь в ее лицо, уловила легкое движение глаз, губы слегка дернулись, словно она хотела расплакаться, но передумала. Замечать подобные мелочи Анна Сергеевна была обязана. Вот уже шестнадцать лет она была детским психотерапевтом, и ее работа заключалась в реабилитации детей после психических травм.

Маленькая пациентка не билась в истерике, не пряталась под столом, не дрожала, как испуганный зверек, и не кидала в доктора вещи, как делали многие другие дети. Девчушка просто замкнулась в себе, закрылась, как устрица в раковине, и доктор прилагала все усилия, чтобы вернуть пациентку в реальный мир.

На самом деле Дарина услышала последние слова врача, и они вызвали в ее маленькой душе бурю негодования. Что она делала вчера? Девочка совсем не хотела вспоминать, что она делала вчера, позавчера и вообще во все те дни, которые последовали после происшествия. Именно так называли случившееся с мамой все люди вокруг: Происшествие.

Дарина не хотела смотреть по сторонам, не хотела видеть кабинет врачихи, не хотела слышать ее голос. Когда ее приводили в эту комнату, девочка находила глазами пустой участок стены — он казался ей безопасным, неспособным вызвать ненужные воспоминания, и смотрела только туда. Она не желала видеть противных котят на плакате и книг на полке, блокнота на столе докторши и карандаша в ее красивых пальцах. Как они не понимают, что все эти вещи напоминают о маме? Все здесь, в настоящем, казалось ненастоящим, потому Дарина, сложив ручки на коленях, смотрела в стену и отключала сознание от навязчивого голоса докторши.

Где она была вчера? Это просто: она оказывалась с мамой, в любом месте, в каком только хотела, и ничто не могло им помешать. Иногда, правда, в сознание девочки прорывался чужой голос и сбивал ее мысли, но она научилась быстро блокировать его и даже извлекать пользу из обрывков фраз.

Когда врач спросила: «Что ты делала вчера?», Дарина, уцепившись за воспоминание, решила, что вчера она была с мамой в парке. Ей пять лет, они взяли плед и яблочные оладьи, которые мама напекла специально для их маленького пикника, и отправились в путешествие. Мама из каждого, даже самого простецкого похода, устраивала увлекательное приключение. Они ехали не просто в парк, у них была цель: увидеть сказочную белку, случайно попавшую в их мир из волшебной страны и угостить белочку орехом.

Мама была зоологом и умела разговаривать с животными, и даже когда Дарине было восемь, она продолжала в это верить, потому что много раз наблюдала за тем, как звери подходили к маме близко-близко, не боясь ее и не убегая. Только ее мама могла спокойно покормить белку прямо с руки, или найти вечером ежа, притаившегося под кустом в парке, или рассказать интересную историю про сойку. Дарина в свои восемь лет знала много-много чего про птиц и зверей, легко отличала платан от клена, запомнила все названия дикого адониса, сушила разные цветы и делала из них картинки.

Никто в парке, кроме Дарины и мамы, не мог вот так же без смущения развалиться на пледе, разложить еду, смеяться и не обращать внимания на окружающих. Другие отдыхающие ютились на поломанных лавочках, с завистью поглядывая на веселую женщину с ребенком: внутренние барьеры большинства людей не позволяли им подобной роскоши и, хотя никакой милиции вокруг не было, народ почему-то считал, что стоит им развалиться на траве, как откуда ни возьмись появятся люди в форме и прогонят их. Привычка озираться по сторонам и ждать одобрения окружающих прочно укоренилась в людях, живших на полуострове в те времена.

Маму звали Людмилой, но все звали ее Люси, а Дарина в шутку называла Люсиндой. После пикника мама с дочкой обязательно навещали уток, для которых был припасен хлеб, затем они шли в небольшую сосновую рощицу, чтобы послушать дятла, после чего отправлялись к речушке и бросали в нее камушки. Круги, которые расходились после каждого брошенного камня, оказывается, могли создать улыбку на лице грустного человека где-то в далекой стране. Когда одна из них находила большущий камень и бросала его в воду, тот издавал громкий звук, и брызги летели в разные стороны. Они смеялись до упаду, уверенные, что грустный человек не просто улыбнулся, а внезапно расхохотался.

Вспоминая об этом, Дарина слегка улыбалась, и ее пальцы шевелились, словно перебирая камушки.

— Дарина, может быть, ты хочешь мне что-то рассказать? Повспоминать? Я здесь для того, чтобы выслушать тебя, — сказала доктор, увидев, как маленькая пациентка слегка приподняла бровь.

Девочка не хотела признавать потерю и первое, что Анна Сергеевна должна была сделать — это заставить ее осознать произошедшее. Ведь состояние малышки было пугающим, она почти перестала следить за собой, забывала поесть и умыться, превратившись в куклу, которую мыли, одевали и кормили чужие руки. Положение усугубляло то, что из родных у Дарины остался лишь отец – властный и суровый, молчаливый и хмурый. Анна Сергеевна всегда испытывала дискомфорт в его присутствии. Этот человек был постоянно занят и заботу о дочери перекладывал на плечи нянь, которые могли помочь девочке лишь на бытовом уровне. Когда он спрашивал о дочери, Анне Сергеевне казалось, что его интересует не столько ее состояние, сколько то, как хорошо доктор выполняет свою работу. Ей казалось (она была уверена в своих подозрениях), что Корсакову важно лишь то, что его приказы исполняются. Он не просил и не сотрудничал и, приведя дочь к ней на прием впервые, просто приказал вылечить девочку. И результатом должно стать не исцеление маленькой пациентки, а полное повиновение его воле. Они обе – пациентка и врач – должны были сделать так, как хочет он.

— Какие результаты? – спросил Корсаков после первого же сеанса.

— Борис Владимирович, вы должны понимать, что результаты могут быть еще очень нескоро.

— Вы же лучший специалист, — требовательно сказал он, — сколько мне ждать?

— Психология не точная наука, я не могу давать никаких гарантий. Может пройти неделя, а возможно, годы, прежде чем появятся положительные результаты.

Борис Владимирович усмехнулся:

— Годы? Она маленькая, должна быстро все забыть.

Должна? Анна Сергеевна заставила себя не подать виду, что слова Корсакова ее покоробили. Хоть она и была психологом, но не могла спокойно относиться к чужим порокам. Спорить с отцом девочки было рискованно, и как втолковать такому человеку, что каждый случай уникален, что нет единого решения данной проблемы, что не может она щелкнуть пальцами перед глазами девчушки и заставить забыть?

Словно угадав, о чем она думает, Корсаков сказал:

— Может, гипноз? Введите ее в транс и внушите, что все хорошо.

Доктор содрогнулась, но взяла себя в руки:

— Обещаю, что попробую все приемлемые методики. Сегодня мы только познакомились, для начала мне нужно проанализировать ситуацию, подумать, составить план. Дарина не знает меня и потребуется время, чтобы девочка начала мне доверять.

Последние слова доктора понравились Корсару, и он кивнул:

— Хорошо, подождем.

Глава 2

Спустя два месяца после первой встречи Анна Сергеевна не могла похвастаться положительными результатами. Порой доктору казалось, что их сеансы не только не помогают, а, скорее, наоборот, усиливают отрицание, девочка явно не хотела двигаться дальше, и вывести ее из состояния апатии не удавалось.

Уговорить Корсакова на совместную терапию оказалось невозможным. Этот человек замкнулся в себе, и Анна Сергеевна была уверена, что в какой-то мере его замкнутость провоцирует и замкнутость Дарины. Он, как единственный близкий человек, должен был помочь девочке, быть рядом, говорить с ней, тогда как он оставил дочь на попечение нянек и психолога и занялся своими делами. Что это были за дела, доктор не знала, но спросить о том, что творится у них в доме, не решалась. Это был, пожалуй, самый сложный случай в ее практике. Корсаков не слушал ее советов, и вряд ли выполнял рекомендации. Она предполагала, что он и сам тяжело переживает утрату, и его эмоциональное состояние мешает им всем. Но оперировать она могла лишь предположениями и домыслами.

— Дарина, — решилась врач, — расскажи мне о маме. Какой она была?

На мгновение Дара очутилась не в парке, где они с мамой собирали каштаны, а в противной комнате с крашеными стенами. Напротив сидела женщина – врач и спрашивала ее о маме. В глазах девочки мелькнуло беспокойство: что значит – была? Суть этого вопроса она отказывалась понимать. Доктор улыбалась малышке и терпеливо ждала.

В ответ пациентка закрыла глаза и тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху, и вновь на ее лице появилось безмятежное выражение. Перед глазами предстала мама — и все стало хорошо.

***

Мама не боялась носить яркие платья, вплетать в волосы ленты и обматывать руки кожаными браслетами. Ее волосы — пушистые и волнистые — всегда были распущены, а на веснушчатом лице играла улыбка. По сравнению с серыми женщинами, похожими одна на другую, которых Дарина видела вокруг, ее мама казалась феей из сказочной страны. Почему-то все другие мамы были злыми или грустными, ходили в одинаковых унылых платьях, в неудобной обуви на каблуке, из-за чего походка их становилась некрасивой, и шли эти женщины медленно, словно устали от жизни. Прически у них тоже были смешными — похожими на одуванчик, и старили этих женщин на десяток лет. Дарина часто слышала, как они сетуют на жизнь и на мужей-недотеп, по полгода откладывают деньги на новые сапоги и дерутся в очереди за туалетной бумагой.

Ее мама была полной противоположностью этим теткам: она шила себе летние платья из белоснежных вафельных полотенец, а потом раскрашивала их синькой и зеленкой, носила простые сандалии без каблука, плела из кожи браслеты и обходила десятой дорогой очереди. Зимой она вязала всей семье свитера, шарфы и шапки из ярких ниток, красила которые самостоятельно. После просушки они вместе сматывали нитки в клубки, и мама при этом постоянно рассказывала истории, что приключились с тем или иным клубком и какая судьба ждет их в будущем: одним предстоит стать варежками и греть ручки, другим – носками и отмерить много километров странствий.

Маленькая девочка просто обожала неунывающую мать. Она часто слышала странное слово – хиппи – доносившееся от угрюмых теток им вслед. Это звучало как оскорбление, и Дарина никак не могла взять в толк, как может быть оскорблением то, что ее мама самая красивая, веселая и необычная из всех? Она выделялась на фоне других, как единственный цветок, выросший на заброшенном пустыре среди пожухлых сорняков. И ведь такой цветок радовал глаз, был красив и вселял надежду, как можно было его не любить?

— Мама, кто такие хиппи? – спросила Дарина однажды. Слово ей нравилось, звучало оно весело и мягко.

Мама внимательно посмотрела на Дарину:

— Хиппи — это люди, считающие себя свободными… или хотя бы такие, которые стремятся стать свободными.

— Свободными? Разве все люди не свободны? Мы же не сидим в клетках.

— Нет, доченька. Не все люди свободны. Чувство свободы оно рождается внутри нас. Ты должна жить, чувствуя себя свободной, независимой. Должна научиться делать выбор сама, не позволять кому-то руководить твоей жизнью.

— Какой выбор, мама?

— Например, все девочки во дворе ходят в одинаковых лосинах, а тебе хочется надеть широкие брюки, потому что в них удобно.

— Понятно, – ответила Дарина. Затем, чуть подумав, спросила: — Значит, мы хиппи, мама?

— Нет, Дара, мы не хиппи, — ответила мама.

— Почему тогда все вокруг говорят, что мы хиппи? И почему все считают, что это плохо?

– Люди боятся того, чего не понимают. Люди не хотят быть свободными. Намного проще жить так, как говорят другие. Но мы все равно намного свободней, чем все вокруг и, возможно, когда-то я обрету настоящую свободу.

— А папа?

— А папа — самый несвободный человек из всех.

— Но почему? Может ли он стать свободным?

— Я очень-очень на это надеюсь. Мы попробуем ему помочь.

Дарина мало что понимала из маминых разговоров, но то, как мама выглядела, когда говорила о свободе выбора, о будущем, о независимости, Даре очень нравилось. Ее лицо становилось таким загадочным и в то же время расслабленным, словно в одно мгновение она улетит ввысь, как волшебный эльф, и девочке до смерти хотелось стать такой же: смелой, красивой, яркой.

Глава 3

Однажды Анна Сергеевна решила изменить подход. Если девочка не хочет признавать, что ее матери больше нет, что ж – ладно. Пусть расскажет о своей жизни, пусть начнет говорить хоть что-то.

— Сколько тебе лет, Дарина?

Нет ответа.

— Тебе шесть. Расскажи, где вы живете? Кем работает мама? Чем вы занимаетесь по вечерам?

Лицо девочки стало осмысленным, она перевела взгляд на доктора, и Анна Сергеевна вся подобралась в предвкушении долгожданного ответа. Она боялась шелохнуться и вздохнуть, чтобы ненароком не спугнуть пациентку, но все было напрасно. Дарина вновь смотрела на стену, но глаза у нее забегали, словно девочка переживала происходившее с ней когда-то, и Анне Сергеевне ничего не оставалось, как наблюдать и гадать, о чем же думает малышка.

Дарина перестала видеть стену, хоть и смотрела на нее в упор. Теперь она была не в кабинете, а в маленьком домике, где они жили когда-то втроем.

***

Мама всегда говорила, что это самые счастливые дни в ее жизни. На самом деле жили они не в домике, а в полуподвальном однокомнатном помещении, где был только старый диван, из которого торчали пружины, и шатающимся столом, под который подкладывали книгу. Запах плесени въелся во все вокруг, пропитал одежду и постель, кроме того этот вездесущий грибок то и дело расползался по стенам, и маме приходилось постоянно с ним воевать. Неунывающая Люси рассказывала Даре истории о войне со злыми микроскопическими воинами, которые хотят захватить их дом, но она – Люсинда — до сих пор всегда побеждала. И Дарина каждый раз пыталась рассмотреть в черной плесени невидимых человечков, уверенная, что там целый мир мини-чудовищ.

Дарина не замечала всей убогости их жилища, ведь дети видят все иначе, чем взрослые. Ей было уютно с мамой в этой комнатке. Рядом с входной дверью, которая выходила в небольшой общий двор, располагался крохотный клочок земли, и они с мамой выращивали там анютины глазки, а еще укроп и петрушку. Мама мечтала об участке побольше, где можно было бы посадить помидоры и огурцы.

— Ах, Даринка, как пахнут кусты помидоров: солнцем, теплом, жизнью и витаминами!

— Витаминами?

— Именно! С возрастом ты узнаешь запах каждого витамина.

Днем Дара ходила в детский садик, а мама шла на работу. Так как домик был слишком мал, они не могли завести собаку или кота, но мама работала в самом замечательном месте на свете – на зоологической станции и там Дарина могла играть с разнообразными животными сколько хотела. Здесь были и хомяки, и белые крысы, и ежи, и черепахи. Эти животные жили своей уникальной жизнью, и Дарина, разговаривая с ними, каждого считала своим другом.

Дара росла на удивление тихим ребенком – вдумчивым и наблюдательным. Она могла часами просиживать рядом с клеткой, где в колесе неугомонно носилась белка и просто наблюдать за ней. От матери Дара переняла привычку разговаривать со всем живым – с растениями, животными и даже с насекомыми.

По вечерам мама готовила ужин, и они ждали отца. Это ожидание могло оказаться очень долгим, и порой Дарина засыпала, так и не увидев его перед сном. Чаще всего он был немногословен и угрюм, его тревожило что-то, он почти не обращал внимания на нее и маму. Мама жалела отца и, поставив тарелку с ужином перед мужем, обнимала его коротко стриженную голову. Дарина, подражая матери, бросалась к папе и прижималась всем своим маленьким тельцем к нему. Тогда он словно переносился к ним из иного мира, в котором пребывал весь день и который занимал его мысли, взгляд папы смягчался, он трепал дочку по голове и целовал в щечку, после чего накидывался на ужин.

— Скоро мы переедем отсюда, я тебе обещаю, — твердил папа, как заклинание, чуть не каждый день.

— Но нам хорошо здесь, – возражала Люси. – А если бы ты бывал с нами чаще, было бы вообще прекрасно.

— Как может быть хорошо в этой конуре? Не говори глупостей.

— В конуре? – Дарина рассмеялась. – Конура — это домик для собаки.

Папа отодвинул тарелку и резко вскочил:

— Вот именно! Моя семья не должна жить в домике для собаки!

Дарина недоуменно уставилась на отца, интуитивно понимая, что лучше не вмешиваться.

— Боречка, милый, успокойся. Ведь материальное это совсем не главное. Мы любим друг друга и можем быть счастливыми.

— Опять эти твои хиппушные убеждения. Что за глупости? Неужели ты не хочешь нормального дома, достатка, не работать и не знать нужды?

— Я могу быть счастлива и здесь.

— А я не могу, — отрезал Борис. Потом внимательно посмотрел на жену, в глазах его мелькнуло презрение. – Некоторые крутят у виска, когда ты проходишь мимо. Все эти твои фенечки и ленточки… У нас все будет по-другому… Можно отказываться от материальных благ, когда их нет. Убедить себя, что тебе они не нужны. Но вот увидишь, как только я разбогатею, тебе уже не будет так безразлична мода и драгоценности, и ты выкинешь в помойку свои дешевые браслеты.

Люси обиделась. Она поджала губы и отвернулась, а Дарине очень хотелось отругать отца и броситься маме на шею, но она, не двигаясь, сидела на диване, прижимая к груди одноглазого медведя.

— Чего ты надулась? – уже мягче спросил Борис.

— Когда-то тебя все устраивало. Тебе нравились фенечки, и ты не хотел меня переделать. Я нравилась тебе такой, какой была.

— Ну, прости. Ты и сейчас мне нравишься. А твои фенечки — вызов всему обществу. Когда я увидел тебя в первый раз, в том нелепом цветастом сарафане, босую, лежащую на траве с книгой… — Корсаков заулыбался. — Какие-то бабки распинали тебя за неподобающее поведение… а ты даже не поворачивала головы, не обращая внимания на их кудахтанье, я решил, что только такая мне нужна жена – сильная, уверенная в себе, делающая то, что считает нужным.

Люси заулыбалась в ответ, вспоминая их знакомство. Она не умела долго обижаться, и муж знал это: всего пара нежных слов могла заставить Люси забыть все обиды.

— И что изменилось? – Она уже просто спрашивала, интересуясь на самом деле, а не выражая обиду.

— Я изменился, Люси. Мне хочется большего, мне нужны деньги и власть. И я должен их получить, пока еще не поздно. Я зачерствел, когда именно — не знаю. Мне приходилось совершать вещи, которые не хотелось, а сейчас я делаю все то же самое, но уже ничто во мне не противится этому. Я изменился… да, Люси. Только ты и Даринка неизменны в моем мире, вы как два маленьких якоря держите меня и не даете уплыть туда, откуда не будет возврата.

Ты не видела меня на работе, там я совсем другой человек и только здесь становлюсь на время прежним. Еще немного — и моя новая натура возьмет верх.

Люси внимательно слушала. Понимала ли она, о чем говорил муж или нет? Порой ей казалось, что она должна вмешаться, докопаться до истины, попробовать исправить что-то. Но потом думала, что ее любовь – безусловная, и ей все равно, какой он, она будет любить его, что бы он ни выбрал. Так случилось однажды – она полюбила его, привязалась всем сердцем, и ничто не изменит этого. Да и кто, кроме нее, полюбит его?

Когда-то давно Борис раз и навсегда поставил условие – не обсуждать его работу, это было, пожалуй, единственное, что он потребовал от жены, и она согласилась. Потом она много раз задавала себе вопрос: почему она пошла на это? И отвечала сама себе: она верила, что дела его хорошие, ее воображение рисовало возлюбленного секретным агентом, спасающим мир, а может, Робином Гудом, помогающим беднякам.

Позже она поняла, что это далеко не так, но было уже поздно. Люси оказалась накрепко связана с этим человеком, у них росла дочь, был совместный быт и они любили друг друга. Своим молчанием она в какой-то мере помогла стать мужу тем, кем он стал. Потому считала себя соучастницей всех его дел.

Люси думала, что потеряла себя в браке, что ее девичьи мечты о свободе день ото дня таяли, она становилась приземленной, и потому держалась за образ хиппи, как за спасательный круг. Должна ли она воспитывать дочь с мыслями о свободе и независимости, либо же не забивать девочке голову наивными мечтами и готовить ее стать женой и матерью? Ведь ее мечтам не суждено было сбыться, и реалии жизни таковы, что девочки выходят замуж и живут потом мечтами мужа.

У нее был шанс воспитать дочь с иными представлениями о счастье, но имела ли она на это право? Тогда она могла обречь ее на то, что Дара останется несчастливой на всю жизнь. И нужна ли кому-то свобода и независимость так, как ей? Люси думала, что время еще есть, что дочка еще слишком маленькая, пусть верит пока в говорящих белок и ежей, а о серьезных вещах они поговорят позже, когда ей будет лет десять.

Как часто мы доверяем свою жизнь будущему, которому не суждено сбыться.

Глава 4

— Здравствуй, Дарина. Давно не виделись. Твой папа сказал, что у тебя была простуда. Как ты себя чувствуешь?

Психотерапевт не надеялась получить ответ. Они не виделись почти две недели, и теперь она боялась, что придется все начинать сначала. Девочка иногда реагировала на ее вопросы, на лице появлялся интерес, и Анна Сергеевна помогала ей заново воскресить в памяти хорошие моменты. В конце концов, девочке придется вспомнить и то, что произошло с матерью, погоревать и пережить случившееся, для того, чтобы отпустить прошлое и жить дальше.

— Твой папа принес твои любимые книги. Мне было очень интересно узнать, что же тебе нравилось читать.

Доктор разложила на столе перед собой несколько книг. Качество печати оставляло желать лучшего, картинки тоже были какие-то размытые, лица растянутые, образы нечеткие. Почему наши художники рисуют подобное? С книгами в стране было туго, о детях мало кто заботился, и качество книг было отвратительным. Иной раз на глаза попадалась немецкая книжка, и ее приятно было держать в руках – хорошая бумага, яркие картинки. К удивлению доктора, в глазах Дарины зажегся огонек. Она протянула руку и провела пальцами по книжкам, потом взяла одну – самую потертую — и положила к себе на колени. Это была сказка Клайва Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф».

— Эта твоя любимая? Такое загадочное название. Я и не знаю, о чем эта книга. – Анна Сергеевна и сама не понимала, хорошо ли это, но главное быть искренней с девочкой.

Дарина умиротворенно сложила руки на коленях и смотрела на книгу, погружаясь в такой приятный мир прошлого.

***

— Даринка! Посмотри, что я принесла тебе, — сказала мама прямо во дворе детского садика, когда пришла ее забирать.

— Что? Что? – дочка крутилась возле нее, пытаясь заглянуть в сумочку.

— Вот, — Люси вынула небольшую книжку и протянула Дарине. – У моей сотрудницы на работе есть сын, твой ровесник, и он передал тебе эту книгу. Это очень интересная сказка.

— Ты сегодня почитаешь?

— Обязательно. Приготовлю ужин, и усядемся за чтение.

Каково же было удивление Дарины, когда она узнала, что главную героиню книжки — маленькую девочку – зовут Люси.

— Мама, это про тебя?

— Да, малыш, про меня, — уверенно ответила мама. И Дарина, разинув рот, слушала историю про то, как мама, когда была совсем маленькой, попала в Нарнию.

Как здорово: история была длинной и можно было не переживать, что она быстро закончится. В тот вечер они прочитали только две главы, и потом читали чудную сказку еще несколько дней подряд.

Они с мамой всегда много читали, ни один вечер не обходился без этого. А когда мама укладывала Дарину, то брала свою книгу и читала уже про себя. Дарина вообще ни разу не видела, чтобы мама проводила свой досуг без книги. Любую свободную минуту она читала большие толстые тома. А папа ворчал и утверждал, что потому-то она такая фантазерка, ведь живет в вымышленных мирах.

— Отрыв от реальности не доведет тебя до добра, — говорил он, хотя Дарина и не понимала смысла сказанного.

— Это мой наркотик, — смеясь, отвечала мама.

— Странная ты у меня. И слишком умная, — задумчиво отвечал отец.

— Да-да, я знаю, это плохо для женщины.

— Нормально. Кто-то же должен быть всезнайкой в семье. Я сильный, ты – умная, по-моему, равное разделение.

— Ты тоже умный. Очень, – искренне отвечала Люси.

А Дарина, глядя на родителей, ничего не могла понять.

***

О чем эта книга? Дарина заинтересованно посмотрела на психотерапевта и протянула ей томик.

— Почитать? Я бы очень хотела, — сказала Анна Сергеевна.

Дарина впервые ответила: медленно и несмело кивнула головой. У доктора радостно забилось сердце: это прорыв в их отношениях. Она открыла книгу и начала читать: «Глава первая. Люси заглядывает в платяной шкаф».

Вот почему Дара так любит эту книгу!

А Дарина, слушая чужой голос, вновь оказалась в их маленьком домике, где они с мамой лежали, уютно закутавшись в плед, и читали книгу.

***

Как-то раз уставший отец присоединился к ним. Он вернулся раньше обычного, весь какой-то странный, с бегающим взглядом и дрожащими руками.

— Что случилось, Боря? – спросила мама.

Отец не ответил, он кружил по комнате и не мог найти себе места. Несколько раз подходил к окну, осторожно выглядывая из-за занавески во двор.

— У тебя неприятности? – мама была спокойна. Однажды она сказала Даре, что женщина обязана быть рассудительной, потому что безрассудств хватает у мужчин, которые не могут взять себя в руки и могут «натворить дел». Наверное, сейчас был этот случай.

— Возможно, милая, – наконец, решился отец. – Мне нужно алиби.

Мама вздохнула:

— Как хорошо, что сегодня ты никуда не уходил и провел день с семьей. Подвигайся, Даринка, — скомандовала мама, и они втроем улеглись на диване. Люси взяла книгу и продолжила чтение, как ни в чем не бывало. Слушать историю о Нарнии, лежа рядом с отцом, прижавшись к нему, и наблюдать за его реакцией на события было восхитительно. Отец обнял дочку, она положила голову ему на грудь и слушала биение сердца. Они не перебивали маму, только иногда заговорщицки переглядывались. Дарина была просто на седьмом небе, такой идиллии в их семье еще никогда не бывало. Папа теребил ее волосы на макушке, и Дара слышала, как его быстро колотящееся сердце успокаивается, замедляет свой бег, дыхание отца становится глубже, глаза слипаются.

А когда к ним в квартиру вломились люди в форме, они обнаружили Корсакова мирно спящим на диване в объятиях дочери и жены, изумленно уставившихся на них.

Девочка даже не успела испугаться, потому что мама, взвившись как ураган, вытолкала из квартиры незваных гостей и что-то возмущенно им говорила уже за дверью. Она вернулась, разбудила мужа, и он заспанный вышел на улицу.

— Кто это мама?

— Это милиция.

— Они заберут папу? – испуганно воскликнула девочка. Так уж повелось, что милицию даже малые дети не воспринимали защитницей.

— Нет, Дара, они просто поговорят.

И правда, папа вскоре вернулся и весело сказал:

— Какая замечательная книга! Теперь она и моя любимая тоже.

Дара воссияла, а за ней и мама, глядя в глаза отцу.

Глава 5

— Я бы хотела узнать о школе. Как ты учишься? Нравится ли тебе учиться?

Губы Дарины задрожали, словно она хотела расплакаться, но глаза так и остались сухими. Бедная девочка ни разу не плакала при психотерапевте. Врачу было бы намного легче работать, если бы Борис Корсаков активней участвовал в процессе восстановления психики ребенка. Но ей даже не удавалось поговорить с ним, чаще всего за девочкой приезжала охрана и женщина, нанятая для ухода за Дарой. Женщина была напряженной, говорила мало и односложно, словно боялась выдать страшные семейные тайны. Ничего нового рассказать о малышке она либо не могла, либо не хотела.

Анне Сергеевне порой казалось, что она бьется головой о стену. Впервые за годы практики хотелось, чтобы ей кто-то помог. В их городке не было подходящих специалистов, чтобы проконсультироваться, она была единственной в своем роде. Работала Анна Сергеевна психотерапевтом в областной детской поликлинике и в основном ее пациентами были дети, страдающие энурезом или гипереактивностью, слишком агрессивные или наоборот апатичные. Детей, попавших на лечение к Анне Сергеевне из-за психотравмирующих факторов, были единицы. Чаще всего родители не желали признаваться себе и уж тем более окружающим, что у них в семье проблемы, считая, что сами способны справиться.

Доктор собиралась съездить в столицу и проконсультироваться с кем-то, потому что жить потом с чувством вины и невыполненного долга по отношению к бедному ребенку не хотела. Вопрос о школе вызвал заметную реакцию у Дарины, и психолог подбодрила:

— Ну же? Есть там у тебя подружки?

***

Школа! Дара вспомнила первый счастливый школьный день. Все свободное время они с мамой читали, и не было такой детской книги в их библиотеке, которую Дара бы не знала. И она так этим гордилась! Шла в первый класс, не страшась нового, ведь она так любила получать знания.

Она была вся такая чистая и аккуратная, с туго заплетенными косичками и белым фартучком. Дарина Корсакова села за первую парту и все время тянула руку вверх. Что бы учительница ни спросила, Дарина поднимала руку, она на все вопросы знала ответ, и первоклашку просто распирало от гордости. Другие дети стеснялись и молчали, учительница шутила, что из них надо клещами все тянуть, а Дара отвечала громко и уверенно и при том улыбалась всем одноклассникам, ожидая одобрения и восхищения.

Мама нарадоваться не могла, учительница хвалила, а папа сказал, что гордится. В эти первые дни ее школьной жизни все члены их маленькой семьи были такие веселые. Папа обещал, что скоро у них будет новый дом, и они заживут по-настоящему. Мама рассказывала о какой-то хорошей спецшколе, в которую пошел сын ее сотрудницы. Школа была далеко, и в нее не принимали всех без разбора, потому они даже и не пытались туда поступить.

— Ничего, Люси, скоро и мы сможем отдать туда Даринку. Как-то же твоя Светлана с работы умудрилась туда сына устроить?

— Маратик просто очень способный. Они не могли ему отказать, и для всяких показательных выступлений иметь такого умника школе полезно.

— Посмотрим, кто чего добьется, — упрямо отвечал папа.

Мама без устали стирала ее фартучек, чтобы Дарина могла ходить в школу нарядная в белом фартуке, тогда как другие девочки ходили в черных. Даже если мама была очень уставшей, она мастерила с дочерью поделки для школы, рисовала картинки и делала уроки. Дарине нравилось быть лучшей, и она совсем не замечала того, что остальные дети все больше отдалялись от нее. Для ее возраста было необычно, что девочка не тянулась к сверстникам, ей вполне хватало мимолетных разговоров на переменках, а дома — общения с мамой.

Однажды она в очередной раз выполнила задание учительницы лучше остальных и с сияющим лицом повернулась к одноклассникам. Девочка считала, что они радуются вместе с ней, и ей и в голову не могло прийти, что дети терпеть ее не могут, считая задавакой. Улыбающееся лицо Корсаковой казалось им самодовольным, и все ее поведение говорило о том, что она считает себя выше остальных. Когда прозвенел последний звонок, радостно оповещая первоклашек, что можно идти по домам, Дарина вместе со всеми вышла из дверей школы и, гордо подняв маленькую головку, отправилась к маме на работу. Мамина станция находилась совсем рядом, дорогу переходить было не надо, и девочке доверяли идти самой. Сентябрь был теплым и солнечным, под ногами шуршали начинающие осыпаться листья, и Дарина мысленно уже рассказывала маме, какая она была сегодня молодец.

Внезапно ее что-то больно ударило по руке. Она удивленно остановилась и подняла вверх голову, решив, что что-то упало с дерева. Пока она, запрокинув голову, силилась разглядеть в ветвях птицу, ее вновь что-то ударило. Дарина опустила взгляд на свой фартук и ахнула. На белоснежном фартучке расплывалось грязное черное пятно. Она изумленно посмотрела по сторонам и увидела своих одноклассников: трех девчонок и трех мальчишек. Они ухмылялись, стоя возле грязной лужи, которая по краям подсыхала и являлась источником комьев грязи, которые дети уже на глазах Дарины зачерпывали и швыряли в нее. Грязь достигла цели: один большой ком попал на фартук, и от него разлетелись мелкие брызги по всей одежде, другой ударил в плечо, третий приземлился на туфлю.

Удивлению девочки не было предела. Она, разинув рот, смотрела на одноклассников, пытаясь осознать, почему они так себя ведут. Что она им сделала? Разве можно бросаться грязью? Они не боятся, что их отругают? Дарина попыталась отряхнуться, но только размазала грязь еще сильней.

— Что вы делаете? – крикнула Дара.

В ответ мальчишки показали ей язык, а девочки захихикали и зашептались. В какой-то миг Дарина хотела перейти дорогу, подойти к обидчикам и поговорить. Она даже сделала шаг по направлению к ним, но в последний момент здравый смысл возобладал, и она, резко повернувшись, поспешила прочь. Ей в ногу ударил еще один комок грязи, запачкав белоснежные гольфы. Дарина побежала, но услышала за спиной крики и топот шагов. Мальчикам нравилось преследовать жертву, они издавали победные возгласы и улюлюканье, словно играли в «войнушку». Догнав жертву, схватили за рюкзак и резко остановили.

— Стоять, — скомандовал один из них.

— Что вам надо? — Дарина была на грани того, чтобы расплакаться. Девочки не бежали, а шли медленно, взяв друг друга под ручки, вышагивали чинно, приближаясь к ним.

Мальчишки ничего не говорили, стесняясь смотреть жертве в глаза, они просто дергали Дару за косы, бантики на них развязались и, подхваченные ветерком, отлетели в сторону. Девочки вновь захихикали.

— Снимайте с нее фартук, — велела Аня, одна из одноклассниц.

Мальчики мерзко улыбались щербатыми ртами и строили рожи, стараясь за этой бравадой скрыть неуверенность в своих действиях.

— Не трогайте меня! — взвизгнула Дарина. — Я расскажу…

— Ах, ты ябеда? Только попробуй, — сказала Аня. – Самая умная, значит?

Она сорвала с Дарины фартук и, помахав у нее перед носом, бросила его одному из мальчишек. Он, захохотав, смял его и, как обезьяна, вскарабкался на ближайшее дерево, и привязал грязный фартук к ветке.

Дарина даже не сопротивлялась, пораженная столь внезапным нападением и ненавистью детей. Она с отвращением рассматривала невоспитанных кривляк и странных девочек, бессильная понять их поведение.

— Думаешь, ты лучше остальных? – спросила Аня. – Мама говорит, что таких выскочек наказывать надо. Вот ты и получила.

Дарина молчала, потому что в глубине души не могла поспорить, она ведь и впрямь думала, что она лучше одноклассников. У девочки потекли слезы, а мальчишки напоследок вытряхнули книжки из рюкзака и разбросали по дороге. Они не осмелились на более решительные действия, даже придумать не могли ничего нового, но и этого унижения было довольно. Дарина плакала, размазывая грязными руками слезы.

— Пошли отсюда, — по-королевски произнесла Аня, и остальные тут же последовали за ней, радуясь, что могут, наконец, прекратить издевательство. Детям было страшно за последствия, но пока они были вместе, то не показывали вида. Только Аня не переживала: они в точности повторили то, что сделала мама когда-то со своей одноклассницей. И мама уверяла, что ничего им за это не было. Они уже отошли и Дарина провожала их взглядом, когда один из мальчишек резко повернулся и подбежал к Даре. Она с надеждой подняла на него глаза, а он ударил ее кулаком в живот и так же быстро убежал. Удар был не так уж силен, но поразил Дару сильнее всего остального. Ведь они уже ушли, зачем он вернулся?

Ее бывший когда-то белым фартук висел на дереве, и Дарина поняла, что не сможет его достать. Она подождала, пока обидчики не скрылись за углом, затем собрала учебники. Девочка нашла один бантик, трясущимися пальцами подобрала его и засунула в рюкзак. На книги смотрела с неприязнью, некоторые порвались и испачкались, читать их теперь не хотелось.

Даже не попытавшись привести себя в порядок, Дара в таком плачевном виде добрела до маминой работы. В маленьком уютном кабинете сидела мама и ее коллега.

— Маленькая моя, что случилось? – Мама чуть не заплакала, когда увидела дочь в таком виде.

— Они отобрали фартук и повесили его на дерево, — Дарина разревелась.

— Кто? Дарочка, кто это сделал?

— Из класса…

— Одноклассники? — Мама беспомощно смотрела на Дарину, потом перевела взгляд на подругу.

— Вот, что значит — обычная школа, — уверенно заявила Светлана.

— Да при чем тут?.. – возмутилась Люси.

— При том. Контингент тот еще.

— Дарочка, почему они это сделали?

— Не знаю, — Дарина продолжала плакать, но уже успокаивалась в маминых объятиях.

— Я завтра же пойду в школу разбираться.

— Не надо, мама, — взмолилась Дарина.

Люси промолчала, не зная, как правильней поступить. Она отвела Дарину умыться, расчесала волосы, и когда дочка успокоилась, купила ей мороженое.

— Так что же все-таки случилось?

— Они сказали, что я самая умная. Это плохо, мама?

— В нашем обществе, видимо, да… — Люси задумчиво посмотрела на дочку. – Они завидуют. Не надо показывать им своего превосходства. Не думала, что буду говорить тебе это так рано.

Дарина глубоко вздохнула. Она успокоилась, с мамой было хорошо и безопасно, а неприятный инцидент уже казался далеким и неправдоподобным. Потом она вспомнила:

— Один мальчик, Егор, вернулся и ударил меня кулаком в живот.

Люси чуть не заплакала, услыхав такое.

— Почему он это сделал? – поинтересовалась Дара, облизывая липкие пальцы.

— Скорее всего, его тоже бьют, — скрывая чувства, спокойно ответила мама.

***

Люси долго не могла принять решения, говорить ли мужу о случившемся. Она знала его характер, боялась последствий его гнева, но, с другой стороны, ее материнское сердце жаждало возмездия. Она не могла простить злых детей, так поступивших с ее сокровищем, с ее девочкой. Дочка была маленькой и трогательной, и, представляя толпу этих противных детей, обижающих ее дочурку, Люси вся тряслась от гнева. Что тут сделаешь, ведь это дети? Она знала, что таков будет ответ учителей. Но ведь эти дети будут продолжать так себя вести, если их не образумить. И это первый класс! Может и правда, виной тому школа?

Когда Борис пришел домой, он в два счета определил: что-то случилось. Скрывать от него правду было невозможно, но Люси и не хотела:

— Ее побили одноклассники. Отобрали фартук, раскидали книги, – выложила все, и ей стало легче.

Корсаков молчал, сжимая кулаки.

— Кто именно? Девочки?

— И девочки, и мальчики. Им не нравится, что она самая умная. А один ударил ее кулаком в живот! Да что же это за дети такие? Как их воспитывают? – Люси разошлась, говорила скорее самой себе, нежели мужу, но она весь день скрывала чувства и поделиться ими могла только с ним.

— Вот раньше мальчиков воспитывали джентльменами: заботиться о девочках, уступать им во всем, помогать. Защищать! Почему современных мальчишек так не воспитывают? Почему от них вечно одни разрушения? Что он сделает со своей женой и детьми?

— Как его зовут? – пропустив мимо ушей тираду жены, спросил Корсаков. Он не любил обсуждать что-то, он видел проблему и немедленно начинал искать пути ее решения.

— Кого? А, этого… Егор, кажется.

— Пойду, пройдусь, — сказал Борис и вышел за дверь.

Сердце Люси в первый миг екнуло, она догадывалась, куда пошел муж, и страшилась необдуманных действий, но потом посмотрела на Даринку, игравшую в углу с куклой, и на лице появилась улыбка. Ну и пусть! Никому не позволено обижать ее дочь.

— Давай делать уроки, — предложила мама, как только за отцом закрылась дверь.

Дарина не отреагировала. Она говорила с куклой и словно не слышала мать. Люси подошла к дочери и, присев с ней рядом, мягко, но настойчиво, повторила:

— Давай сделаем уроки.

Дара подняла на маму глаза, в них читалось невиданное ранее упрямство.

— Не хочу, — сказала девочка и стала расчесывать куклу.

Люси, немного подумав, решила оставить дочь в покое. Ничего страшного не случится, если они не сделают сегодня уроков. А утром она подойдет к учительнице и поговорит.

На следующий день пришлось достать обычный черный фартук. Люси боялась, что дочь заупрямится и не захочет идти в школу, но Дарина всегда отличалась спокойным нравом и послушанием. Она безропотно собрала рюкзак, и с мамой за руку отправилась на занятия. В школьном коридоре возле классной комнаты Дарина остановилась и потянула маму за руку:

— Это Егор, — она указала на мальчика, который сидел на батарее и смотрел в окно.

Люси сделала к нему пару шагов, сама не зная, что скажет хулигану, но считая, что дочь ждет от нее каких-то действий. Мальчик повернулся, и Люси с Дариной смогли лицезреть его заплаканную физиономию с большим «фингалом» под глазом. Люси резко повернулась и отвела Дарину в класс, но разговаривать с учительницей не стала.

Дарина сидела на первой парте, уткнувшись в тетрадку, и рисовала каракули. Она не могла видеть одноклассников позади нее, и не решалась повернуть голову. Девочке казалось, что все уставились на нее и перешептываются. Возможно, замышляют очередную гадость. Молча переживая свою трагедию, она сжимала ручку крепко-крепко, так что костяшки пальчиков побелели. Она не хотела расстраивать маму и напоминать ей о фартуке. Больше всего девочке хотелось просто стать невидимкой. Прозвенел звонок, и в класс вошел Егор. Дети молчали и не смеялись над его слезами, наоборот, всячески подбадривали мальчика, и Дара позавидовала ему. Весь день Дарина старательно притворялась несведущей, но она не могла не услышать, что вчера застрелили собаку Егора, а потом ему здорово влетело от отца и брата.

Дарина больше никогда не тянула вверх руку, не выделялась среди одноклассников и перестала интересоваться учебой. С тех пор ее никто не обижал, но дети сторонились ее, а она сторонилась их.

Первый год учебы прополз медленно, как улитка, и Дарина смогла вздохнуть полной грудью, почувствовать себя свободной и ощутить себя вновь беззаботным ребенком только когда наступили летние каникулы.

Тем летом их жизнь кардинально изменилась.

Глава 6

— Я знаю, что ты живешь в большом красивом доме. Тебе он нравится? Не могла бы ты нарисовать его для меня?

Анна Сергеевна протянула пациентке карандаши и лист бумаги. Дарина даже не взглянула на них.

— Я никогда не бывала в таком большом доме. Мне интересно, как там все устроено? Большой сад, тропинки? Есть ли у вас цветы? Я видела только дворцы в детских книжках, похож ли твой дом на дворец? Возможно, у вас есть мраморный пол и лестницы с бархатными дорожками, клетки с щебечущими птицами, доспехи в углу?

Губы Дарины слегка дрогнули. Неужели это несмелая улыбка? Девочка взяла карандаш и начала рисовать, а доктор замерла, боясь пошелохнуться.

***

— Люси! Люси! – отец закричал с порога, хотя в этом не было никакой необходимости. В их квартирке даже шепот был слышен в каждом закутке.

— Что случилось? – Мама расчесывалась, стоя у маленького зеркальца, висевшего над раковиной. Она повязала на лоб ленту, а Дарина любовалась ею.

— У нас теперь есть дом. Самый настоящий! И больше мы здесь ни минуты не останемся! – ликовал отец.

Ни минуты? Сердце Дарины ушло в пятки. Ей казалось, что сейчас они немедленно должны будут покинуть их уютный мирок, даже не собрав вещи, и бросить дом, вещи, игрушки.

— Дом? Целый дом? – недоверчиво спросила мама. – Далеко?

— Целый дом. Большой. Там, конечно, надо много чего сделать, тебе будет, чем заняться. Он далеко отсюда. На другом конце города, зато там чистый воздух, малолюдно. То, что надо!

— А как же работа? Школа?

— Работать не будешь. А школу мы поменяем.

Последние слова заинтересовали Дарину: поменять школу, может быть, совсем неплохо. Люси поджала губы. Дарина знала, что таким образом мама выражает протест. Она не успела ничего ответить, как папа сказал:

— Давайте прямо сейчас поедем туда и посмотрим на него. А уж потом будешь надувать губки.

Он был так счастлив, что подхватил маму и крепко поцеловал, а она растаяла и рассмеялась.

— Хорошо, поехали.

Дом и впрямь оказался очень далеко. Папа повез их на такси, чтобы первое путешествие не показалось мучительным в душном переполненном троллейбусе, но даже на такси поездка показалась бесконечной. Девочка никогда прежде не бывала в этом районе и не понимала, куда они попали. Машина заехала в частный сектор и колесила по узким улочкам так долго, что ей показалось, что они уже в другом городе. Наконец, отец сказал:

— Вот тут, тормози.

Их дружная семья выбралась из такси, которое отец немедленно отпустил, словно боялся, что кто-то посторонний помешает их знакомству с новым жилищем. Дарине казалось, что свершается некое таинство, когда отец, потрясая ключами, подошел к металлической калитке. Бетонный забор окружал дом, и заглянуть во двор никак не удавалось. Папа открыл калитку, которая слегка скрипнула, и торжественно сказал:

— Дамы, прошу!

Дарина хихикнула, и мама улыбнулась. Как волнительно было переступить порог. Сердце Дарины трепетало, она ощущала себя Гердой, попавшей в сказочный сад к старой волшебнице. За калиткой и правда росло несколько розовых кустов, одичавших, но все равно усеянных бутонами. Неровная бетонная дорожка вела прямо к дому. Дара замерла и ее мама тоже, потому что дом был огромным. Дарине он вообще показался заброшенным сказочным дворцом, и где-то там, на втором этаже, покоится спящая красавица – Аврора.

— Боря, — мама, не веря своим глазам, повернулась к мужу. – Он же огромный. Откуда такой дом?

— Мне его подарили.

— Кто?

— Неважно, милая. Главное, что теперь он наш. Я же обещал, что мы будем жить в большом доме.

— Но в таком…

— Может, все же пойдем, посмотрим?

Дарина уже приплясывала на месте от нетерпения, так хотелось увидеть дворец изнутри.

Входная дверь была деревянная, массивная и добротная.

— Кто же здесь жил раньше? – спросила мама, но отец не ответил, лишь пожал плечами, мол, какая разница.

Он отпер дверь и зашел первый, включил свет, потому что уже смеркалось, и в доме было темно.

Первое, что бросалось в глаза – повсюду дерево. Деревянный пол, деревянные панели, а на второй этаж вела деревянная лестница с гладкими отполированными перилами. Мебели почти не было, видимо, осталось то, что забирать не захотели – старая рухлядь. Но здесь не было пыльно и не создавалось впечатление, что жилище покинули давным-давно. Дух был вполне жилой, воздух не застоялся, никакой паутины в углах и крысиных следов.

Люси хотела спросить о владельцах, о том, куда они подевались, но, бросив взгляд на мужа, осеклась. К чему ее расспросы? Она может что-то изменить? Может ли она отказаться от дома, от мечты, от мужа? Ответ – нет. Потому Люси сказала:

— Давайте осмотримся. Чего мы стоим в прихожей? – она уже взяла на себя роль хозяйки, и обратной дороги не было.

Планировка дома была отличной: явно не типовой проект, где все комнаты смежные, потому что экономили на коридорах и дверях.

— Я покажу тебе кухню, — Корсаков потащил жену за руку на кухню, а Дарина поспешила за родителями.

— Даааа, это здорово, — протянула мама, как только оказалась в кухне.

— А что здесь? — Дарину, как и всех детей, привлекла маленькая дверца. Она с трепетом приоткрыла ее, ожидая чего угодно.

— Кладовка, скорее всего, — мама и сама с любопытством заглянула в комнатку. – У меня будет кладовка! Вот бы еще было, что туда складировать…

— Будет, Люси, обязательно будет!

Они еще полчаса ходили по дому и восхищались. Большие светлые комнаты, практически не нуждающиеся в ремонте, хорошие деревянные двери и полы. Дом был пропитан запахом дерева, что создавало умиротворяющую атмосферу и уют. Ни Дарина, ни Люси не допускали теперь и мысли о том, чтобы отказаться от чудесного дома.

Вернувшись в свою каморку, все семейство долго не могло уснуть, размышляя каждый о своем, но их думы свелись к одной и той же мысли – их ждала новая жизнь.

Люси даже не успела расстроиться из-за работы: дом так захватил всю ее жизнь, что времени грустить не оставалось. Она мыла каждый уголок нового жилища, прикидывала, что им нужно и как лучше расставить мебель. То немногое, что они привезли с собой, просто потерялось в огромном доме, и если раньше проблема была в том, что вещи негде было хранить, то теперь вопрос заключался в том, где найти столько мебели, чтобы комнаты не пустовали.

Конечно, в первую очередь она занялась комнатой дочери, хотя Дара наотрез отказывалась спать сама. Она семь лет спала в одной кровати с родителями и теперь просто боялась оставаться ночью одна и вообще боялась огромного пустого дома, потому почти весь день девочка проводила во дворе, копаясь на грядках и прикармливая соседских котов.

Постепенно их жизнь стала улучшаться. В доме появились продукты: отец привозил много еды, и кладовка заполнялась. Мама много времени проводила на кухне, радуясь, что ее кулинарный талант может, наконец, расцвести. Дарине очень нравилось сидеть с мамой и наблюдать, как она готовит. На кухне было много места и казалось, что мама танцует, когда готовит — так быстро и плавно она двигалась.

Теперь и отец больше времени стал проводить дома. К нему приходило много разных людей, и они запирались в небольшой пристройке к дому. Что они там делали, Дара не знала, но следовала указаниям родителей и не мешала отцу. Как только они обжились и перестали ощущать себя в гостях, отец занялся ремонтом. Он говорил, что дом — его крепость и надо сделать ее неприступной. Дарина смеялась и считала, что папа шутит, ведь крепости совсем не такие. Там есть башни и бойницы, и служат они для того, чтобы прятаться от врагов. А им от кого прятаться? Но игра девочке нравилась, она поддакивала отцу, и только мама хмурилась, слыша такие разговоры.

За лето их «крепость» успела преобразиться: ее покрасили, расширили пристройку и сделали из нее вход на улицу и в дом. Забор надстроили, и он стал очень высоким, кроме того за домом, в подвале, велись какие-то работы, но Дарину туда не пускали. Теперь каждый день, даже проведенный в одном и том же месте, стал для Дарины особенным. Сновали рабочие, приходили новые люди, она прикормила множество кошек, которые теперь норовили проникнуть в дом и стащить что-то с кухни. Мама ухаживала за розами, и они расцвели пуще прежнего. Это было лучшее лето в жизни Дарины, она и думать забыла о том, что лето заканчивается и ее ждет новая школа. На новом месте у девочки не было друзей, она все время проводила за высокими стенами своего дома и познакомиться с кем-то не могла. Мама утешала скорее саму себя, чем дочку, приговаривая:

— Ничего, пойдешь в новую школу, и у тебя появятся друзья. Будешь приглашать их в гости, у нас теперь столько места, что хоть весь класс можно позвать.

Однажды папа сказал:

— Я договорился о школе. Устроил Даринку в ту самую спецшколу.

Люси удивленно посмотрела на мужа:

— Как тебе это удалось?

— Ты все еще сомневаешься, что мне удается все, что я задумал?

Дарина поразилась тому, как отец был серьезен, и впервые задумалась над тем, что он прав. Ведь так и есть: он обещал им дом, еду и школу и все сделал. Она посмотрела на отца другими глазами: он словно стал выше и сильнее, и как-то враз оказался главнее мамы. Люси стояла рядом с ним в ярком фартуке, с ободком на распущенных волосах и выглядела удивленной школьницей, которая не знает, что делать и как себя вести. Дарину просто душила любовь к матери в тот момент, ей хотелось обнять ее и утешить и, она сама не понимала почему, защитить от всемогущего отца. Но девочка поняла, что решения принимает отец, и раз и навсегда усвоила это. Она ощутила в тот миг, что они с мамой скорее сестры, потому что положение у них почти одинаковое. Есть они – две слабые девочки, и есть папа, который все знает лучше.

Люси не заметила какой-либо перемены в поведении дочери, отчасти потому что Дарина была послушным ребенком, отчасти потому что у них почти никогда не возникало разногласий и ей не приходилось волевыми усилиями заставлять дочь делать что-либо. Наоборот, в последнее время Дарина стала проявлять чуткость, она предлагала помощь и старалась всячески подбодрить мать. Люси умиляло поведение дочери, и она списывала это на новую жизнь и новые переполнявшие девочку чувства.

Дарина с мамой были словно одним целым, они находили отраду друг в друге, тогда как отец все больше от них отдалялся. Теперь у него не было необходимости приходить вечером домой после работы, потому что он и так почти все время находился дома, правда, не с ними, а со своими друзьями. Время от времени мужчины куда-то уезжали, потом возвращались и вновь уезжали. Никакой закономерности в их поведении не было. Прекратились и совместные ужины, разговоры о семейных делах. Дарина после своего открытия сторонилась отца и боялась его потревожить, а мама, казалось, и не нуждалась в его присутствии. Он ведь вроде дома, сидит вон там, в пристройке, обсуждает что-то…

Дарина была счастлива, но иногда девчушке казалось – что-то ускользает, чего-то недостает. Они с мамой так же ходили гулять, совсем рядом располагалось водохранилище и лес: маршрут их прогулок изменился, но стал более интересным. Иногда они ездили к морю, но за лето всего несколько раз: отец был слишком занят, а мама терпеть не могла душные электрички. Папа обещал, что на следующий год они с мамой обязательно поедут в пансионат и поймут, что такое настоящий отдых. Но этому так и не суждено было сбыться.

Глава 7

Анна Сергеевна считала, что прошло достаточно времени после трагических событий, и Дарине пора выбираться из того мира, где она пребывает. Чем дольше ребенок там находится, тем хуже для него. Психотерапевт каждый раз собиралась завести неприятный разговор, но в последний момент решала подождать еще немного. Возможно, Дарина попытается сама? Может, что-то в ее словах выведет девочку из ступора? Они ведь взаимодействуют: медленно, необычно, но контакт есть. В прошлый раз Дарина нарисовала картинку, протянув врачу неумелый детский рисунок, где был изображен дом – очень большой прямоугольный, а не квадратный, какой обычно рисуют дети. Вокруг дома девочка нарисовала много цветов и какое-то строение в стороне, не то гараж, не то сарай. Никакого намека на мать. Просто дом, в котором она живет.

— Ты пошла в другую школу в том году, когда переехали в новый дом. Понравилось тебе там? Появились ли новые друзья? – Анна Сергеевна не знала почти ничего о своей молчаливой маленькой пациентке. Дарина казалась такой одинокой и брошенной, что ей чисто по-матерински хотелось обнять ребенка и утешить. Но она знала, что девочка не примет этого. Она еще не оплакала мать, в ее внутреннем мире она жива, так зачем ей принимать ласки от посторонней женщины? Что творилось в детской голове, Анна Сергеевна могла только предполагать, но ее догадки были недалеки от истины.

***

— Вот она – новая школа, — сказала мама, когда привела дочь познакомиться со школой.

Учебный год еще не начался, это была ознакомительная поездка, чтобы походить по зданию, познакомиться с классным руководителем, найти туалет, чтобы Дарине было как можно более комфортно в первый день. Их обеих удивили размеры новой школы. Та первая была огромная, четырехэтажная, состоявшая из двух больших зданий, соединенных между собой коридором. Маленькой Дарине всегда было там неуютно: толпы старшеклассников, совсем не замечали крутящихся под ногами малышей, то и дело налетали на нее, пихали, занимали туалет и выпихивали младших девочек за дверь. В столовой — вечная давка, главенствовал принцип: кто успел тот и съел. Чтобы попасть на улицу, надо было пройти одно из зданий насквозь, пронестись по соединительному коридору и спуститься на первый этаж. Для этого не хватало коротенькой пятиминутной перемены, потому дети все время проводили в душном классе или коридоре.

Новая школа оказалась маленькой и уютной, с красивым закрытым двором, ухоженными клумбами и побеленными бордюрами. Классы начальной школы располагались у самого выхода, и попасть на улицу можно было всего за несколько секунд. Все было весьма компактно: вот класс, дальше по коридору умывальники и фонтанчики с питьевой водой, а сразу за ними столовая. В распоряжении старших классов был второй этаж, и они могли спокойно идти по своим делам, не спотыкаясь о малышню. Как только Люси и Дарина вошли в это здание, стало прохладно и спокойно, и Дара ощутила умиротворение от знакомства с новым и в то же время трепет: девочка была уверена, что ей здесь понравится. Люси нашла учительницу, которая приветливо с ними поздоровалась.

— Можешь погулять по школе, а мы пока обсудим кое-что, — сказала мама, и Дарина отправилась на разведку.

Она пыталась представить школу полной людей, но никак не получалось. Сейчас это место было олицетворением спокойствия и безлюдности. Девочка заглянула в столовую, потом нашла небольшой зимний сад с цветами, обрадовалась им, как старым знакомым, и пошла на улицу. Вкопанные в землю автомобильные шины являлись неизменным атрибутом каждого школьного двора, и Дарина попрыгала по ним, дожидаясь маму. Вскоре улыбающаяся мама появилась на пороге, она была довольна не меньше дочери.

— Ну как тебе? – спросила Люси.

— Мне нравится. Школа такая маленькая и уютная, — ответила Дарина.

— Да, мне тоже понравилась. Здесь в классе всего пятнадцать человек, каждый под присмотром.

— Так мало? – удивилась Дара.

— Да. Просто не верится. Английским будете заниматься по группам, в группе всего пять человек, представляешь?

Дарина не представляла. Звучало как-то неправдоподобно.

Памятуя о наставлениях не учителей, а бывших одноклассников, Дарина теперь боялась показаться самой умной. Она выбрала для себя молчание, и в первый день не перекинулась ни с кем и словом. Новенькую представили классу и оставили в покое. Никто ее не трогал, не задавал вопросов на уроке, а она не тянула вверх руку, хотя, как и прежде, знала ответы на все вопросы. На переменках дети убегали во двор и играли под присмотром учительницы. Она предложила Даре присоединиться, но девочка отказалась, а учительница не настаивала, давая новенькой время привыкнуть. Таким образом, Дара приспосабливалась к школе и коллективу, наблюдала за одноклассниками, но первая не проявляла никакой инициативы. Она не пыталась завести дружбу и выделиться на уроках. Спустя неделю к Дарине на переменке подошла девочка из ее класса и просто сказала:

— Привет. Меня зовут Юля.

— Привет. А меня Дарина. Корсакова.

— Знакомая фамилия. Кто твои родители?

— Мама работала раньше на станции натуралистов, она зоолог. А папа – бизнесмен.

— А что за бизнесмен?

— Я не знаю, но так говорят, — замялась Дарина, а Юля рассмеялась:

— Прямо как мой. Он тоже бизнесмен, но что делает, не поймешь.

Дарина рассмеялась в ответ, стало легко и радостно, как всегда бывает, когда найдешь человека близкого тебе по духу. Это почти как влюбиться: ожидаешь чуда и кажется, что теперь все пойдет в жизни по-другому, будет много веселья и приятного общения, вы станете понимать друг друга с полуслова и ждать встречи. Порой найти настоящего друга так же сложно, как настоящую любовь. Дарина смело посмотрела в глаза Юле и увидела в них такую же радость. С тех пор девочки стали неразлучны, и школа для Дарины превратилась в удовольствие.

Юля оказалась всеобщей любимицей, и Дарине было удивительно, что лучшей подругой она выбрала именно ее, Дарину. Юлю любили не только одноклассники, но и учителя смотрели сквозь пальцы на все ее проделки. Она могла громко рассмеяться на уроке, но потом так искренне попросить прощения, что суровое лицо учительницы тут же расплывалось в улыбке. Это ведь еще уметь надо – попросить прощения. А Юля умела. Она без стеснения могла отправиться в учительскую и задать множество вопросов завучу, рассказать «взрослый» анекдот и общалась с мальчишками так же запросто, как и с девочками. Застенчивая и задумчивая Дарина была ее полной противоположностью, но была всегда рядом, выступая молчаливой соучастницей всех Юлиных дел. И если в первом классе Даре нравилось быть первой во всем, то теперь она наоборот получала удовольствие от стороннего наблюдения. Так ей казалось, что она в безопасности. Можно молча наблюдать, делать выводы и все равно оказываться в центре внимания.

Спустя несколько месяцев Юля призналась Дарине:

— Мой отец попросил меня подружиться с тобой.

— Чего? – Дарина рассмеялась. – Откуда он обо мне знает?

— Я просто сказала как-то, что у нас новенькая — Корсакова. А он заинтересовался, потом куда-то звонил и сказал, чтобы я обязательно с тобой подружилась.

Дарина не знала, как это воспринимать. Звучало это как-то неправдоподобно, но зачем Юле лгать? Стало обидно, что Юля не сама захотела с ней дружить, а подошла по указанию отца. Словно прочитав мысли подруги, Юля, не стесняясь своего признания, сказала:

— Но я тебя правда полюбила. Ты лучшая подруга, которая у меня когда-либо была. Потому я и сказала тебе про отца, чтобы ты знала. По-моему, он знаком с твоим отцом. Или хочет с ним подружиться и вести бизнес… Как-то так… Родители при тебе обговаривают свои дела?

— Нет. Я папу почти не вижу.

— А мои постоянно. Мне ничего не остается, как слушать их разговоры. Так вот, он говорил, что за Корсаковым будущее.

— Что это значит?

— Не знаю, но я благодарна папе, что посоветовал дружить с тобой.

Юля обняла Дарину за талию, выражая свои чувства так, как хочется, без лишней скромности. На этом разговор был окончен, и Дара уже не испытывала обиды. Кто их поймет, этих взрослых? Вот если бы ей папа сказал с кем-то подружиться? В этом же нет ничего плохого. Мать девочки Ани в прежней школе сказала, что Дару надо наказать. Это, по ее мнению, был плохой поступок, а что плохого может быть в дружбе? Ничего, решила Дара и даже почувствовала благодарность к Юлиному отцу.

Вечером, улучив минутку, Дара сказала папе:

— А папа моей подружки сказал ей со мной подружиться, потому что хочет подружиться с тобой.

— Вот как? – папа удивленно приподнял бровь. – И как фамилия твоей подружки?

— Нахимова.

— И что, крепко дружите?

— Да, папа. Юля — моя самая любимая подруга.

— Хорошо, очень за тебя рад, Даринка. – Папа поцеловал ее в макушку, и счастливая Дарина с чувством, что сделала все правильно, отправилась делать уроки.

После Юлиного признания дружба девчонок стала еще крепче, потому, когда наступили каникулы, они принесли Дарине не радость, как всем прочим школьникам, а тоску по подруге. Сама Юля не испытывала такой зависимости от школьной подруги, потому что у нее была большая семья: брат и сестра, а еще несколько кузенов и кузин, почти одного возраста с Юлей, и они то и дело ездили друг к другу в гости, на бесконечные дни рождения, годовщины и просто шашлыки. Как же Дара ей завидовала! И хотя Юля то и дело жаловалась на противную старшую сестру-воображалу и на брата, который ее то и дело шпынял, Дарина была уверена, что большая семья – это здорово. Она не понимала своих родителей, ей казалось, что быть одинокими это их выбор, что они сами не хотят, чтобы у них было много родственников, и сторонятся людей. У мамы и подруг-то почти не было, и девочке казалось, это потому, что мама не такая, как другие. Когда-то ей нравилось, что мама особенная, что она отличается от остальных. Но теперь Дарина осуждала маму и считала, что будь мама такой же, как все, у нее было бы много подруг, и их дом всегда был бы полон гостей.

— Почему к нам не приходят гости? – спросила Дарина маму. – У Юли постоянно праздники.

— У нас в гостях каждый день папины друзья, — ответила мама.

— Но они не веселятся, а просто сидят сами и что-то обсуждают.

— Значит, сейчас им не до веселья.

— Вы очень скучные, — обиженно сказала Дарина. – У Юли всегда весело, много родственников и гостей.

— У всех разная жизнь. Твой папа делает все, чтобы мы жили лучше, и у него нет времени сейчас на праздники. Он обещал мне, что вскоре все изменится, — ответила мама, но даже маленькая девочка услышала нотки неуверенности в ее голосе.

Люси была грустная, и Дарине стало стыдно, она бросилась к маме и порывисто обняла ее.

— Скоро день города, доченька, и мы с тобой устроим себе праздник: отправимся гулять, есть мороженое и смотреть фейерверк. Возможно, папа присоединится к нам.

— Давай, — обрадовалась Дара и стала считать дни до праздника, обведя этот день красным кружком на календаре.

Она и подумать не могла, что этот день станет последним, когда она видела маму.

Глава 8

Решившись затронуть тяжелую для Дарины тему, Анна Сергеевна попыталась вспомнить, как прошел тот день. Веселый праздник для жителей города обернулся трагедией для маленькой девочки. Сама Анна Сергеевна в тот день гуляла по центру города с подругой, радовалась погожему летнему дню, сплетничала и не думала о плохом. День города отмечали в первое воскресенье лета и, конечно же, такая пора не могла не способствовать хорошему настроению.

Жители нарядно одевались и отправлялись в центр города, где можно было пройтись по главной улице, полюбоваться пустыми прилавками и ради развлечения отстоять огромную очередь за эскимо на палочке. Это ведь тоже был праздник – отведать необычного мороженого или съесть сосиску в бистро, такую роскошь себе не позволишь каждый день в их тяжелые времена.

Как психолог Анна Сергеевна не могла не замечать, что народ, выбравшийся в это праздничное воскресенье погулять, не печалится о том, чего у него нет, а радуется простым мелочам. На центральной площади устроили небольшую ярмарку, в основном там продавалась сладкая выпечка. Анна Сергеевна с подругой, погуляв немного по городу, спустились к живописной набережной: повсюду росли плакучие ивы, под тенью которых располагались полукруглые деревянные лавочки, и в жаркий день можно было отдохнуть в спасительной прохладе и послушать журчание реки. В нескольких местах жарили и продавали шашлыки, которые подавали на жестяной тарелке, полив соусом. Подруги взяли по шашлыку и, укрывшись под низко опущенными ветками ивы, долго смеялись над тем, что ни у одной из них не получилось прожевать жесткое жилистое мясо. Бродячих псов было предостаточно, и мясо не пропало даром.

***

— Дарина, ты помнишь день города? Я знаю, что тебе не хочется вспоминать, но ты должна.

Казалось, что пациентка не слышит ее, однако Анна Сергеевна научилась улавливать малейшие признаки контакта с Дарой и сейчас же заметила, как задрожали ее реснички.

— Дарина, это очень важно. Ты должна подумать о том дне, ты должна жить сейчас и здесь. Я помогу тебе, твой папа поможет. Дарина, день города…

***

День города…

Незабываемый день…

Она так долго готовилась. Ожидание стало еще более тягостным оттого, что наступили летние каникулы, и Юлю она не видела. Дарина вновь была дома с мамой, и ее развлечениями вновь стали цветы и соседские коты. И вновь мама заняла место ее лучшей подруги, Дарина рассказывала ей свои тайны и мечты, хотя по большей части говорила о Юле.

Мама сшила ей новое нарядное платье, с юбкой-клеш, и Дарина без устали крутилась в нем. А какой красивой была мама в длинной цветной юбке и белой рубашке. На лоб мама повязала ленту в тон юбке, на шее – деревянные бусы, на руках — браслеты. Когда Люси появилась на пороге дома, Дарина увидела в солнечных лучах пылинки, кружившиеся над ее головой, лучи подсвечивали мамины пушистые волосы, и в тот миг она казалась самой настоящей сказочной волшебницей. В глазах мамы горел свет, и зажигала его она – Дарина.

Это был последний день, когда Дарина была маленькой девочкой, когда верила в сказки и видела добрую волшебницу. Казалось, что сейчас ее Люсинда раскинет руки и на них усядутся птицы. Дара, как зачарованная, смотрела на мать и улыбалась. Как могла она забыть, что ее мама такая необычная? Как могла пренебрегать ею? Сейчас Юля и школа казались такими далекими и неважными. И даже отец, маячивший где-то на горизонте, не казался таким уж сильным и значительным. Неужели ее мама-волшебница не главнее его? Она может все, ведь Дарина сама не раз наблюдала, как под ее спокойным взглядом черты лица отца смягчались, он становился совсем юным и робким.

— Мамочка! Какая ты красивая! – Дарина бросилась к маме и обняла за талию.

— Спасибо, моя хорошая. Ну что, пошли?

— А папа?

— Пойду, спрошу, — сказала мама и заглянула к папе в «кабинет», так они называли ту часть дома, где он проводил большую часть времени.

Через минуту родители показались вместе, и Дарина с замиранием сердца ждала, что папа все же пойдет с ними. Но он, как обычно, быстро чмокнул ее в макушку и сказал:

— Прости, милая, сегодня не могу.

В глазах дочери и жены было такое разочарование, что он, почувствовав вину, сказал:

— Люси, мне надо принять важное решение. От него будет зависеть очень многое в нашей жизни. Мы обязательно проведем вместе целый день — мы втроем и больше никого.

— Мы любим тебя, — сказала мама, целуя отца.

— А я — только вас, — серьезно ответил папа.

Как только Дарина вышла за ворота, то сразу же забыла, что минуту назад была крайне расстроена тем, что отец не пошел с ними. Ее ожидало столько всего интересного и увлекательного, она не могла устоять на месте и еле выдержала длительную поездку в такси.

Праздник ощущался повсюду, люди были нарядными и улыбались, не осталось сегодня места серым лицам и сутулым спинам, согнувшимся под тяжестью серых скучных будней. Прохожие, как обычно, оборачивались и провожали маму взглядами, но сегодня, казалось, без осуждения. В этот день она им нравилась, видимо, их внутренний голос подсказывал, что в праздничный день можно и выделиться среди других.

Дарина с мамой съели по мороженому, выпили сладкой воды, погуляли между ярморочных столов, посмотрели концерт на главной площади и, в ожидании фейерверка, сели на лавочке на центральной улице. Дарине не терпелось увидеть салют, но и здесь, посреди главной улицы города, было не скучно: много людей, громкий смех подвыпивших, дети с шарами и мороженым.

— Люси! Как я рада тебя видеть!

К ним подошла мамина подруга с работы, тетя Света.

— Света! Вот так встреча.

— Чего же ты не заходишь к нам совсем? Наши дети по тебе скучают.

Дарина вспомнила, что детьми мама и тетя Света называли животных, с которыми работали на станции.

— Столько дел было… — махнула мама рукой. – А ты одна?

— Муж с сыном пошли на речку пускать кораблики.

— Как дела на станции?

— Все хорошо, не хочешь вернуться?

Люси неуверенно глянула на Дару, потом сказала:

— Хочу. Я осталась совсем одна. Дара взрослеет, у нее новая подруга, Боря все время работает… Зря я наплевала на себя, теперь ощущаю свою ненужность.

— Многие бы позавидовали твоей жизни.

— А кто-то презирал бы, — задумчиво ответила Люси. – Думаю, что смогу все изменить, – уже веселее добавила она. — У меня еще вся жизнь впереди, это просто этап жизни.

— Это точно! За что люблю тебя, так за твой вечный оптимизм. Скоро салют, я побегу к своим мужчинам.

— До свидания, — вежливо попрощалась Дарина.

Когда начался фейерверк, Дарине показалось, что это самое запоминающееся событие в ее жизни: такие яркие огни и вспышки, столько грохота, так много эмоций.

Когда все закончилось, мама засобиралась домой:

— Уже темно, Дарина. Вокруг много пьяных, становится небезопасно.

Дарина и не спорила, потому что очень устала за сегодняшний, такой насыщенный день и мечтала оказаться в своей кроватке. Люси поймала попутку, в которой Дара почти уснула, положив голову маме на колени, и когда машина остановилась, наконец, у их дома, не хотела выходить. Водитель то ли из вежливости, то ли потому что спешил, вышел из машины и галантно открыл пассажиркам дверь. Если бы не этот его жест, возможно, все было бы совсем иначе.

Новый дом семьи Корсаковых находился на темной узкой улице. По соседству — сплошь частные дома, и в этот праздничный день почти везде было темно, потому что люди отправились гулять. Только возле их особняка висел яркий фонарь, который освещал небольшой участок улицы перед воротами.

Когда водитель открыл дверцу, в паре метров от них зажглись фары машины, которую до того совсем не было видно. Водитель вскинул голову и посмотрел в сторону слепящего света. Он смог разглядеть лишь очертания силуэтов двух мужчин, выходящих из машины и совсем не видел, что те направили в его сторону оружие. Он протянул руку своей пассажирке, которая в последний момент все же решила, что не сможет выбраться из автомобиля с ребенком на руках. Ничего не подозревающая Люси, вышла из машины, как раз в тот момент, когда бандиты нажали на курки своих пистолетов. Люси закрыла своим телом водителя, которого эти двое приняли за Корсакова. Звук выстрелов слился в один – оглушительный грохот, разнесшийся эхом по безмолвной улице. Люси повалилась на изумленного водителя, продолжая закрывать его, и убийцы, сообразив, что не попали в цель, немедленно запрыгнули в машину, которая, взревев мотором, умчалась прочь, оставив недоуменного водителя с телом женщины на руках. Он даже не мог понять, что случилось, пытаясь поставить Люси на ноги. Мужчина никак не мог понять, почему она не стоит, а обмякла, как тяжелая тряпичная кукла.

С Дарины мигом слетел сон при звуке оглушительных выстрелов, хотя девочка подумала, что кто-то бросил петарды. Она поспешила выбраться из машины и то, что увидела, было совсем странным. Мама лежала в объятиях водителя, который сидел на капоте, мимо промчалась какая-то машина, и вокруг стало тихо.

— Эй, девушка, — водитель отстранил маму и попытался поставить ее на ноги, но у него ничего не получилось. Тогда он, наконец, решился и опустил Люси на землю, прямо под фонарем и теперь, увидев, что они оба в крови, понял, в чем дело.

— Вот черт! – воскликнул он и, вскочив на ноги, затарабанил в железные ворота дома Корсакова. По всей видимости звук выстрелов привлек и отца Дарины, потому что ворота открылись почти мгновенно и на пороге показался хозяин с пистолетом в руках. Окинув быстрым взглядом водителя, Дарину и жену, он вмиг понял, что случилось. Скорее всего, потому, что давно ждал чего-то подобного.

— Папочка, что с мамой? — тихо спросила Дара, боясь приблизиться и к нему, и к матери.

— Ничего, милая, — отрешенно ответил он. Потом, схватив водителя за грудки, сказал: — Быстро едем в больницу. Дарина, садись вперед.

Дочери не пришлось повторять дважды, она как мышь проскользнула на переднее сиденье в спасительную тишину и темноту автомобильного салона. Девочка закрыла глаза и сжалась в комочек, не желая ничего понимать. Корсаков подхватил Люси на руки и с помощью водителя уселся на заднее сиденье с женой на руках.

— Люси, Люси, — прошептал он, надеясь прощупать пульс или уловить дыхание.

Они быстро мчались сквозь ночь, в тишине нарушаемой лишь шуршанием колес. Корсаков молчал, не задавая вопросов при дочери, чтобы не пугать ее еще больше, водитель пребывал в состоянии шока и мечтал поскорей избавиться от пассажиров, хотя прекрасно понимал, что спать сегодня ночью он не будет. Борис обратился к молитве, однако он понимал всю бессмысленность этого, проклиная себя за то, что обращался к богу всего несколько раз в жизни – когда ему было что-то очень нужно, пытаясь заключить с ним сделку. Он взывал к всевышнему от беспомощности и от чувства вины заполнившего его навсегда. Что он скажет Даре? Как оправдается перед ней? О чем вообще он будет говорить с ребенком, который пережил подобное по его вине? Как же хотелось сейчас сбежать из машины и отправиться мстить, убивать и наказывать. Это так просто, намного проще, чем говорить с врачами и успокаивать дочь.

Для Бориса Корсакова оказалось большим испытанием остаться в больнице, общаться с докторами, а после — с милицией, держать себя в руках и не сыпать проклятиями. Создавалось впечатление, что ему все нипочем, он спокоен и уверен в себе. На самом деле его распирало от обиды и ненависти, и перед глазами у него были лишь образы людей, которых он собственноручно убивает.

Единственное, в чем повезло им всем в тот злополучный вечер – Люси умерла мгновенно. Она не задыхалась, не протягивала рук и не пыталась что-то сказать. Просто в один миг у Дарины была мать: красивая и необычная, а в следующий ее не стало. Вот так просто может оборваться чья-то важная для тебя жизнь. Вот так просто твоя жизнь может стать совсем другой, а ты сам превратиться в нового человека.

В больнице маму куда-то увезли на каталке, но Дарина успела рассмотреть, что вся мамина одежда залита кровью, а глаза открыты и глядят в никуда. Кто-то отвел ее в сторонку и усадил на холодный кожаный диван, где она сидела неподвижно, уставившись в одну точку.

Малышка ничего не замечала вокруг, в больнице было довольно тихо, только изредка доносился грохот каталки или резкий голос санитарки. Дара не хотела ничего видеть, она погрузилась в свои мысли, надолго закрыв для себя воспоминания об этом вечере. Куда-то вдаль коридора увезли маму, и девочка смотрела туда, в ожидании, что сейчас мама вернется, и они пойдут домой. Одинокая, всеми покинутая, Дарина не чувствовала времени и не ощущала того, что ноги затекли и онемели.

Странные невнимательные взрослые порой не в силах оценить детские чувства и переживания. Чаще всего они вообще не обращают внимания на страдания ребенка, углубившись в собственные проблемы. Большинство взрослых смотрят на чужих детей, как на бездомных животных: иной раз кольнет что-то внутри, сожмет сердце, но тут же внутренний голос скажет: «А что я могу сделать?», и человек проходит мимо, тут же переключившись на собственные дела.

Так было и с Дариной. Ее оставили одну и врачи, и отец, поспешив решать какие-то совсем не важные вещи. Возможно, прояви кто-то больше внимания к девочке в те первые часы, она не ушла бы так глубоко в себя. Она расплакалась бы, как и положено ребенку, поделилась бы переживаниями и посетовала на несправедливость мироздания. А позже стала бы выздоравливать, выкарабкиваться и жить дальше. Вместо этого маленькая Дарина на несколько месяцев убежала от действительности.

***

Сейчас, в кабинете психотерапевта к Дарине стало приходить осознание произошедшего. Оно не обрушилось лавиной, а постепенно, по капле, стало смывать психологический барьер и проникать в сознание. И как бы девочка ни отстранялась от действительности, она все же жила все эти месяцы со знанием того, что мамы больше нет. Она каждый день переживала свое горе сама, в глубине сознания, день за днем преодолевала свое горе и теперь оказалась готовой посмотреть миру в глаза. Ее темперамента не хватало на то, чтобы закричать, забиться в истерике, проклясть весь мир. Она смирилась с потерей и болью, нашла для них место в сердце и не старалась отныне изгнать их. Осмысление появилось в голубых глазах, и она впервые осознанно посмотрела на Анну Сергеевну и произнесла чистым голоском, звук которого заставил доктора вздрогнуть от неожиданности:

— Я помню день города. Я все помню.

Доктор немедленно взяла себя в руки и улыбнулась своей маленькой и такой сильной пациентке, уверенная, что девочка теперь сможет жить дальше.

Когда Дара ушла, психотерапевт впервые за все годы практики расплакалась от облегчения и жалости одновременно. На нее нахлынуло чувство выполненного долга, но женщина вынуждена была признать, что Дарина Корсакова – отважная малышка — справилась сама. С таким потенциалом она преодолеет все жизненные невзгоды, решила Анна Сергеевна и пожелала ей удачи.

Глава 9

«Вот и мой дом», — подумала Дарина, вернувшись в тот день от доктора. Она впервые осознанно окинула его взглядом, только сейчас заметив изменения, произошедшие за время ее «болезни». Забор, охрана… Что еще?

Еще у нее появилась новая неизменная спутница – головная боль. Девочка просыпалась с утра, и тут же глухая, стонущая боль напоминала о себе, делая Дару невеселой, малоподвижной и вялой. Она всегда была с ней по утрам, отступала иногда к обеду, а вечером, когда приходилось отправляться спать и оставаться одной, боль тут же выползала наружу. Дарина страдала, но постепенно привыкала не замечать ее, научившись жить с таким неприятным попутчиком. Доктор сказала, что это депрессивное, что это пройдет однажды само по себе, когда она научится радоваться. Малышке казалось, что такой день не настанет никогда.

Теперь за ней ходили охранники, а папу она не видела вообще. Дара вспомнила, как после смерти мамы она слышала разговор отца о том, что виновные наказаны. Эта мысль не принесла успокоения, наказание не принесло удовлетворения. Мамы-то нет, дом пустой, с отцом не поговорить. Дарина вспомнила о Юле, которую не видела давным-давно. После всего случившегося она какое-то время не ходила в школу, потом доктор посоветовала все же отвозить Дару на занятия, но она безмолвно и безучастно сидела на уроках, не слушая и не слыша, а на переменках ни с кем не разговаривала. Юля вроде пыталась с ней заговорить, но ее веселый нрав и неусидчивость не позволяли возиться с апатичной подругой, и она переключилась на других одноклассниц. Бегала на переменках, шушукалась с другими девчонками, тогда как Дара сидела неподвижно, вызывая недоумение окружающих. Детям была непонятна ее трагедия, они сторонились одноклассницу, относились как к достопримечательности класса, а другие ученики приходили, время от времени, поглазеть на «мумию».

В тот день Дарина дождалась отца и встала у него на пути:

— Привет, пап.

Корсаков вздрогнул и изумленно посмотрел на дочь. «Какая она худющая и пугающая», — промелькнула мысль, и он чуть ли не усилием воли заставил себя улыбнуться странному существу, живущему с ним по соседству. Она испугала его, словно домовой, прежде неприметный и безмолвный и вдруг заговоривший.

— Привет, Дарина, — осторожно ответил он.

Дочь стояла и смотрела на него огромными впалыми глазами, и у грозы полуострова дрогнуло сердце.

— Что я могу сделать для тебя? Хочешь чего-то? Игрушки, сладости, платья? Только скажи, милая, — Корсаков переступил барьер, разделявший его с дочерью. Он присел на корточки рядом с ней, чтобы быть на одном уровне, а не возвышаться над ребенком.

— Я хочу… — Дара замялась.

— Что? Что хочешь? Твой папа все сделает, — его крепкие пальцы нежно сжали руку дочери.

— Мне нужна подруга. Мне нужна Юля. Она теперь не дружит со мной.

Корсаков пришел в недоумение:

— Но ведь человека не заставишь дружить…

Дарина посмотрела на него в упор, так твердо, что он содрогнулся.

— Заставь, — произнесла она.

Борис Корсаков слегка растерялся, но он умел не делать поспешных выводов, не давать быстрых ответов, а помолчать и обдумать, пусть даже это занимало порой много времени. Хотя сейчас ответ пришел быстро.

А ведь его дочь права, решил он. Почему бы и нет? Человека можно заставить сделать все, что угодно, были бы рычаги управления. Ему ли не знать? А здесь — всего лишь дети…

— Хорошо, милая. Она будет с тобой дружить. Я тебе обещаю.

Дарина впервые после Дня города улыбнулась, и Корсаков растаял, увидев ее изможденное личико, готовое стать прежним. Его функция — защищать дочь, сделать все возможное, чтобы она была счастлива. По его вине семья распалась, он не уберег ее мать и теперь должен исправить положение. Девчонка-то оказалась проницательней, чем он мог предположить. Тот пацан из ее прежней школы… Борис вспомнил ту ярость, охватившую все его существо, когда Люси сказала, что он ударил Дару в живот. Конечно, он и пальцем не тронул мальца, достаточно было пристрелить собаку, а откуда взялись побои у мальчишки наутро, он не знал. Скорее всего, его проучила собственная родня. Все это давно стерлось из памяти Корсакова, как совсем малозначительное происшествие, но вот Дарина, видимо, смогла сложить два и два.

Его дочь! Не все его слова оставались для нее неслышными и впредь надо быть осторожней и обсуждать дела выборочно. Теперь они на новом этапе, они будут учиться совместной жизни, общим ритуалам и обычаям.

Корсаков считал, что Дарина единственный человек, кому он что-то должен в этом мире. Она не выбирала, где ей родиться, потому пусть гордится своим отцом, а не проклинает его за случившееся. Люси теперь нет, и он может воспитать ее так, как сочтет нужным, привить правильные мысли и оградить от переживаний.

Взрослея, человек меняется и преображается день ото дня. В зрелом возрасте он совсем не тот ребенок, каким был когда-то и каким его воспитывали родители. Разве нужна ему сейчас любовь к животным или знание каких-то цветочков? Почему родители не готовят детей к взрослой жизни, а забивают голову такими глупостями? Разве не проще ему было бы жить и идти к цели, если бы его научили быть твердым, добиваться своего без сантиментов, не тратить время на любовные похождения и не становиться уязвимым, приобретая семью? Он бы только спасибо сказал отцу, если бы тот вовремя объяснил сыну, что мир жесток, что никто и ничего тебе не принесет на блюде, что нужно бить первым иначе убьют тебя. Такие простые, казалось бы, истины… И сколько лет понадобилось, чтобы дорасти до них. Когда-то ведь он верил, что можно добиться чего-то, не нарушая закона, честным путем. Он бы так и продолжал сидеть в той конуре, с прежними понятиями. Промелькнула мысль, что, возможно, в той конуре Люси была бы жива, но Борис отогнал ее. Ее обидчики поплатились жизнью, кроме того, помогли ему принять важное решение. И теперь, благодаря этой потере, он взобрался на вершину. Еще совсем немного — и он прочно обоснуется здесь, захватит полуостров и всю власть на нем и будет править. Кто сказал, что королем нужно обязательно родиться? Избавься от привязанностей и боли и никто уже тебя не победит. Он вспомнил о Дарине, которая вызывала в нем смешанные чувства вины и любви, досады и нежности. Как и большинство мужчин, он не стал копаться в собственных эмоциях, а попросту отринул их и переключился на дела насущные.

Глава 10

Дарина училась жить с поселившимся внутри нее чувством одиночества, тесно переплетенным со страхом, ожидая, что тени в доме могут внезапно заговорить, материализоваться и причинить страдания. Она боялась пожаловаться отцу, понимая, что страхи ее беспочвенны и что самое главное – отец делает все, чтобы беды не случилось. Как она, ребенок, понимала это, было загадкой даже для нее самой, но Дара не хотела беспокоить отца и отвлекать от важных дел. Дарина превратилась в тихое привидение, блуждавшее по комнатам и подслушивавшее все разговоры, которые случались в доме. Пусть двери были глухими и массивными, но для девочки не существовало преград: она знала каждый темный уголок в доме, каждую плотную штору, за которой можно было спрятаться, каждую щель, пропускавшую звуки, и умело пользовалась этими знаниями.

Она научилась думать, что мама в соседней комнате, на кухне или в саду, что она никуда не уходила и всегда рядом. Пусть мама невидима, но тот, еле слышный звук из ванной – это она, брошенные в саду инструменты – забыла она, приглушенный голос из кухни – мамин. Прислушиваясь к звукам и шорохам, Дарина искала мать, но непрестанно слышала разговоры отца и охраны. Эти беседы, не всегда понятные ребенку, откладывались в памяти, и, когда она стала старше, вырисовались в ясные картины.

Когда Дара, спустя несколько дней, отправилась в школу, к ней подошла Юля и, как ни в чем не бывало, позвала ее с собой на улицу. Девочки вновь сидели за одной партой, списывали друг у друга и ходили вместе в столовую. Дарина была удовлетворена и совсем не желала знать, каким образом отцу это удалось. В конце концов, они оба заплатили высокую цену. В школе она была спокойной и молчаливой, но благодаря Юле не одинокой, а дома Дарина даже получала удовольствие от того, что может подсматривать и подслушивать, но при этом оставаться на безопасном расстоянии и не быть участницей событий.

***

Менялись времена года, все ускоряя свой темп. Как долго длилось то лето после «происшествия», так же быстро пролетело следующее, а потом и зима, и весна и снова лето… Дарине казалось, что она созерцает все это из окна своего дома, который все более с годами стал походить на крепость. Он менялся день ото дня, отец все больше укреплял его и достраивал, делал внешний и внутренний ремонт, наводил лоск, и вырыл бассейн. Когда он наткнулся на подземные пещеры, то радовался как ребенок и заразил своим энтузиазмом и Дарину, которая уже и не помнила, как отец умеет улыбаться. На заборе появились охранники с оружием, и Дарина полюбила наблюдать за парнями, ставшими обязательным атрибутом ее жизни. Теперь она могла делать это прямо из окна своей комнаты. Они и не подозревали, что девочка непрестанно смотрит на них. Все эти мужчины были для нее словно тени, многократно размноженные, но не имевшие отличий, почти все время она видела лишь их крепкие спины, облаченные в одинаковую одежду.

Поначалу Дарина не доверяла охранникам, сопровождавшим ее, но постепенно привыкла и даже полюбила. Теперь она не мыслила своей жизни без этих молчаливых и спокойных парней. Ей казалось, что она окружена забором, когда они были рядом.

Однажды девочка выходила из дверей школы, и за ней выбежал одноклассник, чтобы отдать учебник. Охрана ждала свою подопечную у дверей школы, и Дарина направилась к машине, лишь слегка кивнув ребятам. Она услышала резкий вскрик, и сердце ушло в пятки, Дара остановилась и с опаской повернула голову. То, что она увидела, заставило девочку рассмеяться в голос, чего с ней уже давно не случалось. Ее одноклассник болтался в воздухе, размахивая ногами, а один из парней отца держал его за шиворот, как щенка. Охранник рассматривал мальчишку, не зная, что с ним делать, а тот извивался и вопил:

— А ну отпусти! Отпусти меня!

Ситуация была комичной, напоминая «Ералаш», и еще несколько школьников имели возможность наблюдать за этой картиной.

— Отпусти его, это мой одноклассник, — отсмеявшись, сказала Дара.

И пусть после этого случая многие обходили Дару стороной, ей было плевать. Она почувствовала себя в безопасности, наполнилась уверенностью, что никто не подойдет к ней незамеченным, и в тот же день поблагодарила отца за заботу. Дарина пришла к нему в кабинет и рассказала о забавном случае в школьном дворе, заметив, как папа словно сбросил с себя заботы прошедших лет и смеялся вместе с ней. «Вот бы побольше таких случаев, — подумала Дарина, — я бы обязательно делилась ими с отцом».

— Может, тебе чем-то помочь, папа? — робко спросила она.

— Помочь? – Корсаков удивился. – Даже не знаю.

— Ну, вот чем ты был занят сейчас? Ты о чем-то думал, грустил?

— Нет, дочка. Я не грустил, просто задумался.

— О чем?

Корсаков на миг замешкался, а потом сказал:

— Один человек мешает мне. И я думаю, убрать его или нет.

Он сказал это дочери как человек, не верящий в гадания и предсказания, решается разложить пасьянс в тупиковой ситуации. Просто чтобы убить время и положиться на волю случая.

— А ты можешь его убрать?

— Думаю, что могу.

— Если у меня в пальце заноза, я же обязательно ее выну, потому что она болит и мешает.

Корсаков притянул дочь к себе и поцеловал в макушку.

— Ты права, Даринка. Устами младенца…

Довольная девочка проворчала:

— Я не младенец.

— А все равно истину говоришь.

Дарина спохватилась:

— Но тебе ничего не будет угрожать? Это не… больно?

— Что именно?

— Убрать занозу, то есть человека…

— Надо постараться, чтобы все прошло… безболезненно, — Корсаков улыбнулся, получая удовольствие от такого общения с дочерью.

— Папочка, ты постарайся, — Дарина погладила его гладко выбритую щеку.

— Обещаю.

И Корсаков постарался, убирая людей очень тщательно и осторожно, как и просила его дочь, чтобы не дай бог не навредить ей и не оставить одну в жестоком мире.

Глава 11

Если бы Дарина Корсакова была проблемным ребенком, требовательным, хулиганистым, или, быть может, болезненным, ей уделяли бы намного больше внимания, наняли бы репетиторов и старались бы занять все ее свободное время. Но Дара всегда была послушной и спокойной, она подолгу могла сидеть одна, рисуя что-то в альбоме или играя в куклы. После смерти матери девочка перестала рисовать и играть, но оставалась тихой, неприметной и беспроблемной. Потому никто в доме не обращал на хозяйскую дочь внимания. У нее были няни, которые по большей части занимались собой и своими делами; кухарки, которые только и думали, как провести на кухню своих родственников, чтобы незаметно покормить; и мальчишки-охранники, молчавшие, словно воды в рот набрали. Эти последние никак не могли привыкнуть к умевшей внезапно появиться из ниоткуда Дары, потому она вызывала у них противоречивые чувства долга и ревности. Словно старшие братья, они не видели с ней ничего общего, но должны были защищать ее любой ценой, а вся любовь папы доставалась девчонке, а не сыновьям.

Влияние отца с каждым годом все увеличивалось во всех сферах жизни полуострова. Не могло это не коснуться и школы, в которой училась его дочь. Корсаков не придумал ничего нового, используя проверенные методы кнута и пряника. Он держал директора школы под колпаком, пугая того одним своим видом, но, в то же время, оказывал неоценимую помощь школе, покупая новые парты и делая ремонт в спортзале. Конечно, при таких обстоятельствах учителя хвалили Дару все чаще и все за меньшие проявления ее прилежания и, в конце концов, это привело к тому, что она перестала заниматься вообще. К книгам Дарина стала чувствовать отвращение, потому что они напоминали о маме и о резких высказываниях отца, о том, что до добра они не доведут. И ведь отец оказался прав!

Несколько человек создали группу поддержки Корсаковой, во всем подражая ей, следуя за Дарой повсюду, и даже всеми любимая Юля отошла на задний план на фоне успехов Корсара, о котором, наконец, заговорил весь полуостров. Сама Дара как раз не стремилась к повышенному вниманию, но чем больше она избегала людей, тем больше они искали ее расположения. Мальчишки присылали ей записочки, объясняясь в вечной любви, но вызывали лишь недоумение в ее душе.

— Неужели ты не рада? – удивленно спрашивала Юля свою подругу, после того как она выкидывала в мусорное ведро очередное любовное послание.

— Чему?

— Тебя обожают. Ты всем нравишься.

— Я так не думаю, — уклончиво отвечала девочка. – Скорее, они любят отца.

— Это не твоему отцу признание, которое ты бросила в мусорное ведро.

Дарина упрямо мотала головой.

— Это такие глупости. Просто противно.

— Странная ты, Дара. Любая на твоем месте загордилась бы, сходила в кино с мальчиком, попробовала бы им вертеть.

— А зачем?

Юля впервые задумалась, а ведь действительно, зачем? Зачем девчонки так себя ведут? Чтобы почувствовать себя значимой и нужной? Самоутвердиться? Но ведь Дарине не надо этого, ее и без того убедили, что она лучшая.

— Неужели никто из мальчишек тебе не нравится? Ты не хочешь поцеловаться? Попробовать?

Дарина помолчала, потом решила открыться подруге. А иначе, зачем она нужна, если самое сокровенное ей не рассказать?

— Мне кажется, Юлька, что я не могу никого полюбить. Мне никто не нравится. Даже немного.

— Ты считаешь их недостойными тебя, — Юля слегка переборщила с осуждающей интонацией, но Дара не обратила на это внимания.

— Нет. Я вообще о них не думаю. Ни о ком. Мне кажется, что нужно думать, анализировать, кто и что сказал и как посмотрел на меня. Я слышу твои разговоры с другими девочками и вам это важно… А мне нет… Мне кажется, что все во мне умерло. Я никого не люблю. Ничего не чувствую.

— А отца? – Юля завороженно смотрела на подругу, содрогаясь от ее признаний. Они вступили в ту пору, когда все только и делают, что влюбляются, хоть по сто раз на дню, переживают из-за прыщей, боятся не понравиться, а тут такое откровение.

— Отца… Он — часть меня… как рука, например. Как можно любить свою руку? Но если ее потеряешь, то испытаешь сильную боль, станешь калекой.

Дара не совсем понимала свои чувства, потому сейчас, произнося все это вслух, и сама поражалась не меньше Юли.

Юля несмело спросила:

— А меня? – возможно, она хотела услышать отрицательный ответ, рассориться с Дарой и больше не слышать этих выходящих за рамки ее понимания признаний. Но Дара была все же дочерью своего отца и манипулировать училась на протяжении всей жизни. Понимая, к чему может привести Юлин вопрос, свела все в шутку:

— Ты и есть моя единственная любовь в этом мире.

Напряжение спало, и Юля рассмеялась. Скорее всего, она просто избалована, решила Юля. Они были еще слишком юными, чтобы подолгу думать о серьезных вещах.

Какой-нибудь «мозгоправ» наверняка нашел бы в отношениях Дары и ее отца что-то неправильное, пожелай кто-то из них обратиться к таковому. Он уверял бы, что в доме нужна женщина, что подобные отношения отца и дочери не приведут ни к чему хорошему, и что Дарина не может увлечься мальчиком, потому что никто из них не в силах соперничать с ее отцом, таким властным и всемогущим. Но кто осмелился бы сказать Корсару подобное? Какой сумасшедший психолог? Даже психотерапевт Анна Сергеевна не решилась бы давать советы. Она сделала свое дело – вытащила Дарину из прострации и удалилась. Какое-то время после прорыва они еще встречались, все реже и реже, пока Корсаков не решил, что довольно. Ему не нравилось, что Дара ездит в больницу, слухи не прекращались, и мысль о том, что его дочь больна и уязвима была ему невыносима. Он прекратил ее визиты к врачу и не услышал ни слова против, ни от дочери, ни от доктора, и посему решил, что его решение верное.

Да, Дарине нравилось быть вместе с отцом в кабинете, вдыхать запах его одеколона, когда он порой прижимал ее к себе, слушать его голос, всегда такой твердый и уверенный. Она ни разу не слышала в его интонациях неуверенности, не представляла, что отец может дать слабину. Девочка обожала слушать его разговоры по телефону, додумывать смысл непонятных фраз, а после подражать ему, представляя, как она сама решает столь же важные вопросы.

С годами у Дары рождалось понимание того, что отец решает не только, что купить и куда вложить деньги. Он решает, кому жить, а кому умереть, кого возвысить, а кого убрать. Это возбуждало любопытство и пугало одновременно, она не могла не слышать о стрельбе и взрывах, понимая, что ее отец не был в стороне, когда подобные вещи творились на полуострове.

Дарина все время слышала такие слова как «правосудие», «возмездие», «воздаяние по заслугам». Отец всегда наказывал «нехороших людей», предателей и подлецов, помешавших в чем-то его планам. Естественно, что она принимала за чистую монету праведность отца и его приближенных и подлость всех остальных. Разве могла маленькая девочка представить себе, те страшные вещи, которые своими руками делал ее отец? Тем более, что своими руками он делал это когда-то давно, в прошлом, сейчас же он был мозгом, а не исполнителем. Поддержку он находил в дочери, которая словно благословляла все его дурные поступки, кивая своей маленькой головкой и во всем соглашаясь с отцом. Наказать, убрать, избавиться — она его одобряет.

Вот в чем крылось их семейное счастье.

Глава 12

Где-то вне дома в жизни Корсара происходили яркие события. Он менялся, завоевывал положение, захватывал власть и совершал преступления. Но стены дома не видели ничего подобного, умей они разговаривать, рассказ о жизни Корсакова оказался бы скучнейшим. Даже праздников практически не бывало здесь: Корсаков опасался приглашать к себе приятелей и партнеров, не доверяя никому. Здесь была его крепость (он твердил это как заклинание) и допустить в нее возможных врагов было бы непростительной ошибкой. Он встречался с ними в ресторанах или офисах — в местах, которые считал безопасными. Лишь многократно проверенная охрана и пара слуг переступала порог его дома. Правда, был еще один человек, которому Корсар не то чтобы особо доверял, но знал с самого детства и до сих пор они вроде оставались единомышленниками и вели общие дела. По сути, его друг – Сашка, был его правой рукой. Однако, хоть Саша и не был столь решителен в делах, как Корсар, его уважали и ценили, скорее всего за то, что боялись намного меньше самого Бориса Владимировича. Только о нем мог поведать скучающий дом, лишенный дружных компаний, и лишь несколько раз он стал свидетелем задушевной беседы между хозяином и его другом.

Весь полуостров готовился к Новому году, люди суетились и уже начали тратить те малые гроши, что накопили к празднику, покупая подарки и еду. Дарина, почти оправившаяся от трагедии в нынешнем году, решила, что имеет право на небольшой праздник. По большей части ее подбила на это новая повариха – Вера, которую все ребята чуть ли не в первый день прозвали мамой Верой. Скорее всего потому, что добрая женщина ко всем обращалась «сынок», а к Дарине — «дочка». Слышать из ее уст такое обращение было непривычно, но Дарина прислушавшись к своим чувствам поняла, что слова Веры не вызывают в ней неприятных эмоций и даже нравятся. Потому она приняла кухарку и привязалась к ней довольно быстро, как не привязывалась еще ни к одной из своих воспитательниц. Мама Вера только и говорила, что о Новом годе, о праздничном ужине и украшении дома. Женщину вовсе не волновала беда, случившаяся здесь когда-то, не пугали слухи о хозяине и не казались странными многочисленные охранники.

— Ты сказала отцу привезти тебе самую красивую елку? – спросила мама Вера у Дарины, как о самом простом деле на свете.

— Нет, — девочка была удивлена.

— Дочка, остается всего каких-то десять дней до Нового года, а ты еще не решила этот вопрос?

Дарина не знала, что и сказать.

— А игрушки? Много у тебя украшений на елку и для дома?

— Я не знаю. Может, где-то на чердаке?

— Вот и занятие тебе на сегодня, — сказала мама Вера. – Полезай-ка ты на чердак и посмотри, что есть. Может, надо что-то докупить и обязательно смастерить что-то своими руками.

— Хорошо.

Дарина послушно отправилась на чердак. Почему бы и нет? Она поняла, что готова праздновать, что может открыть сердце, что тоска отступила и позволит ей повеселиться. Она заглянула к отцу и спросила:

— Папа, ты купишь елку?

— Елку? – Корсаков удивленно взглянул на дочь. – Ах, да. Новый год. Ты хочешь елку?

— Да, очень!

— Хорошо, скажу ребятам чтобы притащили тебе самую лучшую.

— Спасибо, пап! – воскликнула Дара и, уходя из кабинета отца, столкнулась с дядей Сашей.

— Здравствуйте, — пробормотала она.

— Привет, Даринка! — весело воскликнул он, провожая взглядом убегающую девочку. – Растет!

— Растет, — согласился Корсаков. — С чем пожаловал?

— А просо так! – улыбнулся Сашка. Предпраздничное настроение у меня.

— Не рановато? – Борис не верил в беспричинное веселье. «Что-то тут неладно», -немедленно закралась мысль.

— Боря, Боря весь ты в работе. Давай посидим вечерком, выпьем коньячку, поговорим по душам.

— Если есть такая потребность, я всегда поддержу тебя, друг мой, – ответил Борис Владимирович.

— А может, прямо сейчас и начнем? Дело к вечеру уже. Бросай ты все, сейчас нет ничего важного. Я все проверил, перетер с ребятами.

— Да? – Корсаков вышел из-за стола и достал из бара бутылку коньяка. – Присаживайся, брат, — указал он на мягкое кресло. – И о чем ты перетер с ребятами? – Корсаков изо всех сил старался выглядеть добродушным, когда разливал коньяк по бокалам, но друг слишком хорошо его знал, и от Саши не могли ускользнуть металлические нотки в голосе Бориса.

— Да расслабься ты. Дело у нас общее.

Корсаков улыбнулся, и улыбка получилась искренней. Саша хлебнул из бокала, по всей видимости, далеко не первую порцию, потому что доверительно сказал:

— Вот от этой твоей подозрительности нет спасения. Люди боятся делать дела с тобой.

— Не вижу в их страхе ничего плохого для меня.

— Можно ведь и по-другому договариваться, Боря. Вот меня, вроде, не так боятся как тебя, а иной раз я убедить могу кого-то намного лучше. Страх не всегда хороший советчик. Конкуренты они ведь как звери перепуганные, будут кусаться и поди такого присмири. А если он лежит, как кот разнеженный, и не волнуется ни о чем, вот тогда можно брать его голыми руками.

— А зачем он мне нужен? Делить с ним прибыли?

— А затем, что не хотят люди работать из-под палки.

— Очень даже работают.

— Но намного более эффективно они работали бы, будь они совладельцами бизнеса. И прибыли бы наши возросли и потери уменьшились бы. Много чего мы не можем просто захватить, выгнать всех и самим дела вести. А ежели к этим людям подход найти, поговорить по душам, войти в долю, вот тогда всем было бы хорошо.

— А мне не надо, чтобы хорошо было всем.

«Зачем мне, — думал Корсаков, — позволять кому-то иметь деньги и власть? Это ослабит меня. Доходов лично мне и так хватает, а кому не хватает, это не мои проблемы».

— Тебе плохо, Саша? – вкрадчиво спросил Борис.

— Я не том, Боря. Мое внутреннее чутье подсказывает мне, что придет конец нашей жизни. Что надо что-то менять. В ведении дел, в отношениях с людьми.

— С каких это пор ты заделался таким демократом? Помнится, как собственноручно топил того несговорчивого хозяина винного магазина в его же бочке с вином.

Саша хлебнул коньяку, вспоминать прошлое ему явно было неприятно.

— Хочется забыть, кто ты? Откуда вылез? Думаешь, получится у тебя начать все с белого листа? Стать благородным Робином Гудом? Вот Борька – злодей, не перевоспитался, так и остался душегубом. А я стану честным бизнесменом. Только бизнес-то свой получил ты таким же способом. Хоть десять раз нацепи на себя личину добродетели, ты тот, кто ты есть – бандит.

— Ты сердишься, что ли, брат? – пьяно спросил Саша.

— Вовсе нет. Даже рад, что увидел твое настроение. Пользуясь случаем, хочу спросить, как там дело обстоит с отводом земли? Уж месяц прошел, а я что-то не увидел на своем столе разрешения на строительство.

— Там такое дело, — замялся Саша, — уперся эксперт, как баран. Земля там непригодна для строительства, какие-то подземные воды…

— И что, месяц упирается? – удивился Корсаков.

— Да. Как я только не уговаривал его, такие деньги носил… принципиальный какой-то.

— Чего? Ты что, брат, не можешь решить вопроса с каким-то слюнтяем? До этого тебя довела твоя новая жизненная философия? – казалось, Корсаков сейчас рассмеется — так весело звучал его голос.

— Да я разберусь, — промямлил Сашка.

— А знаешь, что? Приходи к нам на новогодний ужин. В эту ночь случаются разные чудеса. – предложил Корсаков.

— Друг! – Саша, хлебнув еще коньяка, расчувствовался. – Спасибо тебе за приглашение. Как в старые добрые времена. Обязательно приду.

— Вот и славно. А теперь иди-ка ты домой и поспи.

Глава 13

Дом Корсаковых принарядился к празднику и разважничался. У него была самая высокая и нарядная елка, наверное, елку выше можно было увидеть только где-то в лесу. Была, правда, еще та, что стояла в центре города, собранная из многих небольших елок, но игрушки здесь были намного богаче и разнообразней. Хозяйская дочка несколько дней мастерила украшения, вырезала снежинки и повсюду их развешивала. Новогодняя ночь обещала быть спокойной, в кругу семьи и близких друзей. Мама Вера готовила без устали всякие вкусности и пекла пироги, и дом наполнился ароматами Нового года: елки, апельсинов и выпечки. Дарина была счастлива. Первый настоящий Новый год в ее жизни: в большом доме, с застольем, фейерверком и главное – с отцом и хорошим настроением. Дара по-взрослому пообещала себе не грустить о маме и не думать каждую секунду о том, что если бы она была рядом… Что толку от этих мыслей?

Мама во-о-он там, у верхушки елки, спустилась с неба, чтобы провести эту ночь вместе с семьей. Она приняла вид ярких бликов от гирлянды, и когда они так дрожат, значит, Люси смеется. У Дары было красивое платье – длинное и пышное, корона и волшебная палочка, и девочка была уверена, что мама любуется своей маленькой принцессой.

Вечером стали приходить гости. Папин друг, дядя Саша, принес Даре огромного плюшевого медведя. Сперва Дарина посчитала, что подарок какой-то детский, но потом прикоснулась к мягкому меху и передумала – обнимать медведя оказалось очень приятно. Дядя Саша был в сопровождении какой-то женщины, которая лишь мельком взглянула на Дару и пошла осматривать дом, он интересовал ее намного больше. Следом пришла папина старая тетушка. Она была почти слепой и нудной, и совсем не обращала внимания на Дарину, но отец питал к старушке нежные чувства, по всей видимости, потому, что, не считая дочери, тетушка была его единственной родственницей в этом мире. Она подарила девочке древний носовой платок, пожелтевший и пахнущий нафталином. Дара вежливо приняла этот дар и незаметно сунула его в буфет. Корсаков пригласил к столу маму Веру, которая с радостью приняла его приглашение, и двоих охранников, единственных кому доверял настолько, чтобы усадить с собой за стол. Он никогда не смешивал работу и дом, но эти двое стали для него почти что семьей, и он чувствовал себя рядом с этими ребятами намного спокойней, чем без них.

Взрослые выпили шампанского, и смех зазвучал громче, телевизор бубнил, и Дарине было тепло и уютно. Мама Вера заботливо подкладывала ей в тарелку яства, а головная боль на время отступила. Дарина решила, что это самый лучший день в ее жизни. Где-то около десяти часов, когда она уже наелась до отвала, но ждать боя курантов предстояло еще целых два часа, и как их провести, чтобы не заснуть, она не знала, отец поднялся и сказал:

— Пойдем, Санек, прогуляемся.

— Куда? — Саша был крайне удивлен.

— Хочу преподнести тебе новогодний подарок.

— Да? Ну, хорошо… — в голосе звучало сомнение.

— Даринка, мы ненадолго уйдем по делу. К курантам обязательно придем, — Корсаков присел на корточки рядом с дочерью.

— Папа! Не уходи! – воскликнула Дара, ощутив прилив страха.

— Борис Владимирович, какие такие дела могут быть в новогоднюю ночь? – без смущения спросила мама Вера. Она тоже выпила шампанского, ее щеки разрумянились, и она подпевала всем выступающим по телевизору певцам.

— Оставляю Дарину на ваше попечение. Мы ненадолго, — добродушно ответил Корсаков.

Мама Вера недовольно покачала головой, но тут на экране появился Александр Серов, женщина ахнула и забыла о хозяине.

Корсаков накинул теплую куртку, вышел во двор и наслаждался морозной ночью, ожидая Сашу, который никак не мог распрощаться с девицей. Корсаков был в таком прекрасном расположении духа, что чуть ли не пританцовывал на снегу. Ребята-охранники стояли рядом, не удивляясь, не задавая вопросов и даже получая удовольствие от спонтанного поведения хозяина. Они напоминали собак, радующихся любой неожиданной прогулке и прыгающих при виде поводка.

Вот и Сашка появился на пороге, смущенный и слегка растрепанный.

— Прыгай в машину! — почти приказал Корсаков. – Какая чудная новогодняя ночь, — уже мягче добавил он, когда машина тронулась с места.

— Куда едем? – наконец спросил охранник. Это было не любопытство, парню просто надо было знать, куда везти хозяина.

— Вот тебе адресок, — протянул Корсаков лист с адресом.

Спустя пятнадцать минут машина остановилась в спальном районе, около обычной пятиэтажки. Двор был погружен во тьму, но подъезды подсвечивались тусклыми лампочками.

— И где мы? – спросил наконец Саша. Почему-то ему в голову закралась мысль, что Борис хочет подарить ему квартиру. Своей он еще не обзавелся, и покупка квартиры была для него на первом месте.

Дом — «хрущевка», довольно обшарпанный, квартиры там тоже не ахти какие, и Саша думал, что не так уж и рад подобному подарку, но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Придется принять подарок, благодарить, улыбаться и изображать восторг. Он репетировал про себя благодарственную речь, но его мысли перебил Корсаков, который обрадованно сказал:

— А вот и он! Какая пунктуальность.

— Кто? – удивился Саша и уставился в окно машины.

Из подъезда вышел мужчина, в простом синем пуховике и лыжной шапочке. Он на миг замер, посмотрел в небо на полную луну и медленно зашагал прочь.

— Пойдем, — Корсаков выпрыгнул из машины, как чертик из табакерки, словно его удерживал какой-то сложный механизм, а потом отпустил, и он, помолодев на десяток лет, преобразился и стал походить на того лихого паренька в спортивном костюме, каким был прежде.

Не дожидаясь охраны, он направился следом за мужчиной, который шел размеренным шагом, никуда не торопясь, наслаждаясь свободой предновогодних часов. Услыхав за спиной шаги, он обернулся, улыбка таилась в уголках его губ, как у человека, ожидающего увидеть знакомого. Первые несколько секунд он внимательно смотрел в лицо Корсакова, не в силах совладать с мимикой на лице, губы сами собой растянулись в улыбке. Мозг сопротивлялся и не мог поверить в то, что видели глаза, легче было предположить, что кто-то решил подшутить, явив пред ним самого Корсара.

— Тимур? – спросил Корсаков.

— Да, — удивленно ответил мужчина. Он уже успел зайти в темную часть двора, не освещаемую фонарями, однако ночь освещалась луной и подсвечивалась белым снегом, потому разглядеть приближавшихся мужчин не составляло никакого труда.

— Тимур Тагиров?

— Да, это я.

К Корсакову присоединились охранники и Саша. Тимур переводил взгляд то на одного, то на другого и, наконец, в его глазах появилось узнавание. Он понял все слишком быстро: Александр, желающий получить разрешение и донимающий его своими просьбами. Корсаков… не слишком ли большая шишка, чтобы явиться сюда к нему ночью? Но Тимур Тагиров был весьма сообразительным, ему не понадобилось долго размышлять над тем, зачем сюда явился Корсар. В глазах Александра он успел увидеть не меньшее удивление, чем в своих собственных и мигом сложил два и два: это показуха. А он просто попал под руку.

Медленно Тимур сунул руку в карман и заметил, как дернулись охранники. Но Корсар лишь слегка приподнял руку, охрана узрела в этом движении останавливающий жест и осталась стоять на месте. Тимур достал сигарету, пачка отправилась в карман, а он, чиркнув зажигалкой, с наслаждением затянулся. Вот она, значит, какая… последняя сигарета…

Тимур вспомнил о Свете и Марате, которые ждут его к бою курантов, и подумал, что был так глуп, сопротивляясь системе, упираясь, когда нет сил. Он потратил впустую на глупые принципы то время, что отведено природой. Тимур подумал и о том, что сейчас подписал бы любые бумаги, лишь бы его отпустили и пусть это назвали бы малодушием, да и черт с ним! Он мужчина, он должен был – жене и сыну – быть рядом, и ради них просто обязан был быть гибким, и, если надо, малодушничать и кривить душой. А когда ты не готов к подобным переменам в своем характере, то нечего и семью заводить.

Мысли в его голове летели быстро-быстро, сердце сжималось от горя и страха, но он не мог вымолвить ни слова. В конце концов, умолять он не будет. Да, эти принципы глубоко въелись в его сознание и подсознание, какие-то дурацкие юношеские убеждения: не сгибайся, будь горд, честен, защищай слабых и женщин. И что? Куда они привели его? Кто на коне? Бандит без чести пустит в него пулю, дети негодяя будут счастливо встречать еще много Новых годов, а его сын останется один, оплакивать отца-правдолюбца. Как же можно в нечестном мире прожить честную жизнь?

Тимур заметил, что выкурил уже половину сигареты, а бандиты ждали. Господи, какое благородство!

А его Марат? Он ведь вырастет с теми принципами, что он прививал ему. Хороша ли такая правда для ребенка? Может, проще было сказать: бери, что пожелаешь, шагай по головам, обмани, когда надо, пойди на компромисс с совестью, возьми взятку, укради, предай… Получается, что сила в этом? Наша сила в этом мире, дрянном мире, совсем не основана на тех истинах, что прививают детям. И как им выживать?

Корсаков молча глядел на Тимура, подмечая всю бурю чувств на лице этого человека. Он рассматривал его, как злой ребенок — букашку, готовясь оторвать ей крылья. А что? Это же всего лишь жук, он слабый, но за ним можно наблюдать. Корсаков все ждал, когда мужчина начнет лепетать что-то, умолять и унижаться, он видел это много раз и ничего нового не предполагал. Но мужчина молчал, предоставляя первое слово Корсару. А Борис и не знал, что сказать. К чему слова?

Наконец Тимур докурил сигарету и впервые в своей жизни просто бросил окурок на снег, даже не попытавшись затушить.

— Саш, это твоя проблема? – произнес Корсаков глухим голосом.

Саша молча сглотнул слюну, глядя не на Бориса, а на Тимура.

— Боря, я думаю, он уже не проблема, — пробормотал Саша, пытаясь в последний миг спасти свою душу.

— Уже нет, — спокойно ответил Корсаков, вынул из-за пояса пистолет и выстрелил Тимуру в голову.

Громкий раскатистый звук прокатился эхом по району, а с какого-то балкона его дружно приветствовала подвыпившая компания нестройным гулом одобряющих возгласов.

— Пора. Я Даринке обещал к курантам вернуться, — сказал Корсаков, пряча пистолет.

Он старался не глядеть на рухнувшего к его ногам человека, заметив, что в руках появилась дрожь. Это удивило и смутило его. «Старею, — подумал он. — Видимо, не только Сашка хочет стать добропорядочным гражданином, но и я забываю порой, что жизнь — опасная штука».

— Ребятки, давайте в темпе. У нас мало времени, — бросил он охране и сел в машину.

Саша поплелся за ним следом. Охранники быстро забрали тело, погрузили в багажник и убрали все следы на снегу. Им еще предстояло заняться рытьем ямы в промозглой земле, и их явно это не радовало.

А Корсаков отправился домой, в тепло собственного уютного и безопасного дома, к ласковым объятиям своей дочери, которая встретила его радостным возгласом и прыгнула на руки. Он успел вовремя, как и обещал малышке, и поднял бокал вместе с гостями, расцеловал маму Веру и вручил растроганной женщине дорогой подарок, обнял старую дремлющую тетушку и даже улыбнулся Сашкиной девице.

Прекрасный Новый год, замечательный семейный праздник, наполненный теплом и смехом, искренне думал Борис Владимирович. Счастливая Дара разворачивает подарки, в кресле спит тетушка, повеселевший Сашка целуется со своей спутницей, словно в последний раз. А вот и ребята вернулись, сели за стол и с завидным аппетитом набросились на еду. Отличные парни!

Корсаков любовался весельем, на щеках горел румянец, а на душе было в кои-то веки спокойно.

(конец ознакомительного фрагмента)

  • Google Books Link

Добавить комментарий